Подчинение

Мирон всегда любил доминировать. Он доминировал во всем: на концертах, на баттлах Versus, в общении и тем более в постели. А через его постель прошло немало девушек. Но ему всегда казалось мало. Хотелось подчинить кого-то, кто сдастся не так просто. Тогда он переключился на мужчин, и от щупленьких женоподобных красавчиков перешел на более рослых, со спортивным телосложением. Но роль в постели у него всегда оставалась неизменной. Он был сверху, но зачастую предпочитал не смотреть в лица тем, кто становился его игрушкой на одну ночь. И эти люди никогда не появлялись у него снова, потому что он не хотел этого. Мирон искал что-то, но не мог понять, что именно. Ему нужно было подчинить того, после которого всё это безумие прекратится. А никак, кроме безумия, такой образ жизни не назовешь. Но лишь после такой ночи — наполненной силой, укусами и почти что насилием, — на бумагу ложились новые строчки. До всего этого — стонов, криков и белеющих от силы сжатия костяшек на пальцах, — он ничего не мог написать. Вдохновение пропадало, но просыпалось желание. Как будто внутри целыми днями спал монстр, но как только на Питер опускались первые сумерки, он просыпался. Янович так и жил: днем он обычный, даже веселый Мирон Федоров, а ночью монстр, который «пытает» свою новую жертву. И каждый день за несколько часов до «пробуждения» этого монстра Мирон думал: «Что меня ждет дальше? Ему с каждым разом всё мало. Что потом? Изнасилование?! А если и тогда он не остановится?.. Убийство? Из-за желания, которое просыпается по ночам, я стану убийцей?!» Вопросы роились в голове, но каждый раз он не находил на них ответов. ..До сегодняшнего дня.

***

Ребята сидели в студии и размышляли о новом треке, текст которого Мирон написал совсем недавно. В обсуждении участвовали все, кроме Вани. Он как обычно сидел в телефоне и совсем не обращал ни на кого внимания. Порчи что-то говорил о музыке, которую подберет под текст, но был увлечен настолько, что смешивал русский, английский и португальский и понять его становилось почти невозможно. — А что ты думаешь, Вань? — Мирону захотелось отвлечь того от телефона и заставить обратить на себя внимание. Евстигнеев поднял на него взгляд, в котором даже сквозь очки читалось абсолютное безразличие. — Я-то тут причем? Я просто бэк-эмси, от меня требуется выучить текст и подхватывать в нужные моменты. Всё, — пожал плечами и снова вернулся к телефону. Это равнодушие задело Мирона, с силой ударило по самолюбию — такое бывало, когда ему отказывались подчиняться. Непонятные чувства заставили Федорова встать и выхватить телефон из татуированных пальцев. А на удивленный взгляд он лишь пригрозил пальцем и глухо прорычал: — Ты такой же член команды, как и все. Вон, Мамай вообще почти никакого отношения не имеет к творческому процессу, но всё равно сидит здесь и говорит с нами! — потянувшуюся за телефоном руку он крепко схватил и сжал. — А телефон я тебе верну только после того, как мы все покинем студию. Опустив руку и убрав чужой телефон к себе в карман, он снова вернулся на свое место и как ни в чем ни бывало продолжил разговор, иногда кидая взгляд на обидевшегося Рудбоя, но вскоре и тот втянулся в обсуждение. Когда Порчи снова взял слово и начал что-то объяснять о концепции трека, Мирон откинулся на спинку дивана и задумался о том, что же заставило его так поступить? И он почти физически почувствовал, как внутри заворочалось и хищно улыбнулось чудовище. Подчинение — вот что было его стимулом. Оно захотело подчинить себе Рудбоя. Мирон никогда раньше не замечал этого за собой. Он всегда старался быть с Евстигнеевым на равных: они уже давно работают вместе, и Ване было позволено довольно многое. В том числе и не слушаться Мирона. И тогда парень не упускал возможности идти наперекор его словам, хотя, конечно, такая решительность не касалась важных моментов: на выступлениях или при записи песен Ваня всегда слушал Яновича и делал так, как он говорит, потому что это было залогом успеха, но во всём остальном его послушание уходило на второй план и вздорный характер позволял хамить Федорову или в открытую прикалываться над ним. Мирон почти сразу понял, что Ваня — один из тех, кто отказывается подчиняться целиком, и один из немногих, кому он это прощал. Но только сейчас осознал, чьего подчинения так жаждет монстр внутри. Он успел бы испугаться и, быстро собравшись, уехать, если бы уже давно не была ночь и монстр полностью не проснулся. Теперь разум Федорова подчинялся лишь этой твари. А она хотела подчинить себе Ваню. Все потихоньку начали расходиться, и через полтора часа в студии остались только Федоров и Евстигнеев. Первый собирал бумаги с недописанными куплетами, а второй ждал, когда ему вернут телефон. — Миирооон, а когда мне вернут мою собственность? А то я хочу уже домой ехать. Скоро метро закроется, а я не на машине приехал, — монстр зацепился за конец фразы, нагло ухмыльнувшись. Значит, сейчас Ваня без своей машины, и получается, что есть возможность довезти его самому. — Черт! Оно уже закрыто! Мирон! Ну где ты там?! Федоров появился в проеме, перебирая в руках стопку бумаг, как будто пытаясь там что-то найти. — Давай я тебя отвезу? Я на машине, — он даже не поднял глаз, продолжая что-то искать. — Но только заедем ко мне, я права не взял. Тут всего пять минут. Он поднял взгляд на скучающего Рудбоя, который перелистывал очередной журнал, и, встретившись с ним взглядом, усмехнулся. — У тебя нет выбора. Твой телефон всё ещё у меня. До дома Мирона они ехали в полной тишине, если не считать звука нажатия кнопки на фотоаппарате. Рудбой в своей обычной манере пересматривал фотографии, которые сделал за сегодня. А Мирон пытался отвлечься. Его фантазия уже нарисовала самые ужасные картины того, что Монстр способен сделать с парнем на соседнем сидении. Этот же Монстр предложил подняться Ване в квартиру. Он следил за ним. Хотел держать все под контролем. Пропустив Рудбоя в квартиру первым, он зашел следом и закрыл дверь на замок, убирая ключи подальше. На причитания Евстигнеева о неубранной обуви Мирон никак не среагировал, лишь добавив в кучу ещё одну пару. Он пошел к себе в комнату, ни капли не сомневаясь, что любопытство Вани возьмет вверх и он пойдет за ним. А там уже ждать нечего. Федоров схватил замешкавшегося Рудбоя за запястье и притянул к себе, прижимаясь к его губам своими. Мирон знал, как подчинить себе рослого и мускулистого мужика, и в том, что заставить слушаться своего худощавого бэк-эмси не составит труда, ему сомневаться не приходилось. Он схватил Рудбоя за горло и прижал к стене, стараясь держать его голову на уровне своей, хотя Евстигнеев и был выше. Снова прижался губами к его, сжавшимся в тонкую нить, жестко впиваясь в них и стараясь протиснуться сквозь плотно сжатые зубы, сжимая руку на шее сильнее. Парень начал задыхаться и, хватаясь пальцами за чужую руку, в порыве захватить немного воздуха открыл рот. Монстр внутри возликовал, проникая вглубь языком, и хватка на горле слегка ослабла. На плечах с силой сжались чужие пальцы, стремясь оттолкнуть. Он отстранился и посмотрел в испуганные глаза напротив. — Мирон, пожалуйста, отпусти меня.. — после этих слов пальцы вновь сжались крепче, а зрачки расширились от страха. — Зачем ты это делаешь? Мирон… — Ты никогда не хотел подчиняться.. тогда я сам подчиню тебя. Силой, — на лицо наползла злая ухмылка. «Это не ты…» — тихий писк, после которого светловолосую голову с силой приложили о стену, а между ног прислонилось колено, чтобы ослабленное тело не упало. Голубые глаза закрылись, а пальцы упали с плеч. Мирон, обхватив рукой за талию, прижал Ваню к себе и, проведя пальцем от виска до подбородка, прошептал в полуоткрытые губы: «Ты будешь слушаться меня. Подчинишься мне» Он дотащил безвольное тело до кровати и положил его на спину, заведя руки вверх. Ещё раз легко коснувшись губ Рудбоя своими, Мирон отошел к шкафу и достал оттуда то, что собирался использовать этой ночью. Он бросил принадлежности на прикроватную тумбу и, стянув покрывало, забрался на кровать. Веревкой он крепко связал тонкие забитые запястья и привязал их к деревянному изголовью. ..Теперь его жертва не будет так вырываться. Монстр ликовал, ему хотелось большего, хотелось унизить парня, заставить его кричать от боли. Он взял ножницы и покрутил их в руках, разглядывая как впервые. Наверное, со стороны он был похож на безумного психопата, который собирается убить свою жертву самым оригинальным способом. Но он и вправду был безумен. Если бы Мирон мог рационально мыслить, он бы остановился, отвязал бы Евстигнеева и помог очнуться. А что бы он делал потом? Наверное, объяснил бы всё и попросил помочь. И простить. Возможно, если бы Мирон мог рассуждать хладнокровно, не обращая внимания на эмоции, он наверняка задумался бы, а почему именно Ваня? Почему не Порчи, не Илья? Они же тоже не слушались его? Если бы мог, он бы предположил, что он сам выбрал Ваню, начал бы копаться в себе и, возможно, нашел бы ответ. Но Монстр внутри него не задумывался о причинах. Поэтому он приблизил ножницы к животу парня и начал разрезать футболку, легко касаясь холодными лезвиями кожи. В крови заплескалось чистое безумие, когда он заметил, как голубые глаза открылись. Сначала Рудбой попытался понять, что он здесь делает, но встретившись взглядом с человеком, сидящим на нем, он ощутил, как его прошиб озноб. В потемневших глазах плясали бесенята, виделось неприкрытое, чистое и трескучее, будто оголенный провод, желание, а рот растянулся в хищный оскал. Вот кто должен быть Охрой. Он почувствовал прикосновение холодного металла к шее и опустил взгляд; в сильной руке он увидел крепко сжимаемые ножницы, разрезающие ворот его футболки. Он захотел схватить их и убрать, отбросить, лишь бы они не касались его тела; он не хотел умирать, но, дернув руками, понял, что они связаны. В накатывающей панике он посмотрел на Мирона (или на того, кто им сейчас являлся). Что тот хочет от него? Ножницы в последний раз щелкнули и оказались откинуты прочь от кровати. К его лицу наклонились и невесомо прижались к губам. Так, будто всего этого не было. Он не был привязан, его не душили и не били головой об стену какое-то время назад.  — Чего ты хочешь? — Ваня боялся неизвестности больше, чем такого Мирона. Он знал, как тот любит доминировать, но тогда можно было понять его цель, а сейчас она вообще не ясна. — Тебя, — новый легкий поцелуй. Вот что двигало сейчас Мироном — похоть. Откровенная, чистейшая похоть и желание. Он просто хочет выебать Евстигнеева, и всё. Потом он будет ему больше не нужен. — Ты боишься меня?  — Нет, — голос едва заметно дрогнул от еле сдерживаемых слез. Всё это только ради того, чтобы его трахнуть?! Годы совместного творчества, дружбы — и всё ради того, чтобы затащить в постель? Злость и обида на человека, который устроил всё это, закипела внутри, заполняя каждый, даже самый темный уголок души. Было уже абсолютно наплевать на то, что его сейчас отымеют как последнюю шлюху в борделе, что будет больно и что наступят разрушительные последствия. Вы когда-нибудь чувствовали, как ваш мир рушится на глазах? Вот для Вани он разрушился прямо сейчас. Он зажмурился, лишь бы не видеть лицо напротив. В голове сплошным потоком плыли мысли и воспоминания, он уже не обращал внимания ни на что. Ни на то, что с него яростно стянули штаны вместе с бельем, ни на то, что человек, нависший над ним, тоже разделся догола. Евстигнееву вспомнилось, как Мирон садился рядом с ним и держал его за руку или клал её на колено. Казалось, что он поступает так лишь для того, чтобы поддержать друга перед концертом, но что было на самом деле? Что было, когда Федоров подходил и обнимал его чуть ли не без причины? Это всё не было проявлением дружеских чувств — это всегда было похотью или желанием выебать его! И чего же он все это время ждал? Монстр с восхищением любовался картинкой, которую создал сам. Красивое тело на его постели, глаза зажмурены — наверное, от страха.. А сказал, что не боится. Он провел по губам Вани большим пальцем, силой проникнув между них, прикасаясь к каемке зубов, языку и небу. Сейчас Ваня принадлежал только ему. Он подчинялся его воле. Он снова усмехнулся. Как же хочется попробовать на вкус кожу.. может, даже кровь. Мирон провел языком дорожку от пупка и до ключиц, с наслаждением наблюдая за тем, как втянулся живот, а грудь начала подниматься и опускаться чаще. Ванечка боится и правильно делает. Руками он провел по обнаженным ногам, наклоняясь к шее, где прикусил нежную кожу. С чужих губ сорвался стон, а голубые глаза снова распахнулись. Зализав место укуса, он снова коснулся губ. — Ты будешь меня слушаться? Если да, то тебе будет не так больно, — шепот прямо в приоткрытый рот, еле уловимый ухом. Но в комнате стояла оглушающая тишина, так что этот шепот проникал прямиком в черепную коробку как самый громкий на свете звук. — Если хочешь выебать меня, так сделай это! Мне абсолютно… — голос сорвался на вздох, когда в Рудбоя проникли два пальца. Они были прохладными по сравнению с телом, поэтому этот диссонанс ощущался сильнее, чем боль от резкого входа. Голубые глаза встретились с помутневшими синими в попытке понять: а что он, собственно, делает? — Если ты думаешь, что все это будет выглядеть как изнасилование, то ты ошибаешься.. Но если не подчинишься, то она в неё превратится, — пальцы медленно двигались в узком теле, доставляя небольшой дискомфорт. — Чего ты хочешь? Испуг в глазах "жертвы" сменился удивлением. — Чего я хочу?.. Ты ещё спрашиваешь о таком?! Мирон, ты окончательно ебанулся?? Ты хочешь меня выебать, привязываешь к кровати, и ещё спрашиваешь, чего я, сука, хочу!? — Ване удалось слегка приподняться, и он плюнул в лицо напротив. Монстр снова взбесился. Он достал пальцы из тела и, прорычав «ты сам так решил», резко вошел во всю длину в узкое отверстие. Ваня истошно закричал, из глаз брызнули слезы, а из разорванной плоти потекла кровь. Монстру было всё равно. Он сразу начал со всей силы вколачивать худое тело в кровать, срывая с губ крики боли. Тонкие пальцы хватались за веревку, сжимая её как можно сильнее, равно как и пальцы на узких бедрах, оставляя белые следы, которые позже превратятся в синяки. Ваня закусывал губы, не давая крикам сорваться, а чужие зубы сжались на его плече, доставляя острую боль, которая смешивалась с болью внизу. Сильное тело властно прижимало его к кровати, заставляя двигаться с собой в такт. Всё слилось в сплошной и нескончаемый поток боли, сквозь которую чувствовались попеременные поцелуи на шее. Мирон сквозь пелену смотрел на тело под собой. Голова была откинута, искусанные губы приоткрыты, с плеча сочилась кровь, а из глаз текли слезы. И он понял кое-что. Даже если прямо сейчас монстр внутри него просто исчезнет, он не сможет остановиться. Сейчас он получал настолько невероятное удовольствие, какого не было ни с одним из его предыдущих партнеров. И даже не потому, что сейчас он трахал девственника, нет, с ними он тоже уже имел опыт. Просто сейчас Рудбой был невероятно красив. Ещё ни разу Мирону не хотелось смотреть своей подстилке в лицо — ему было абсолютно всё равно, кого он трахал всё это время, но не сейчас. Он наклонился к лицу и прижался к губам своими, вовлекая в поцелуй. Но не так, как это делал монстр раньше, а нежнее. Толчки стали менее резкими, и Мирон сменил угол проникновения. Пара толчков — и голубые глаза широко открылись, а ртом он поймал легкий стон. Он улыбнулся. Во взгляде напротив читалось непередаваемое изумление и немой вопрос. Но Ваня ответил на поцелуй. Вот теперь всё. Разум стал чистым, словно монстра и не было никогда. Пальцы Мирона потянулись к узлам на чужих запястьях, попытались их развязать. — Мирон, сделай так ещё раз. Тот качнулся, срывая с губ еще один вздох удовольствия. Он обхватил одной рукой чужую талию, а второй совершил ещё одну попытку развязать узлы, не отрываясь от чужих губ. Ваня отстранился, разрывая поцелуй, и с легкой улыбкой прошептал: — Ты развязать меня пытаешься, или что? — в глазах вместо страха читалась улыбка. Ваня сам не знал, почему произошла такая резкая перемена. Может, после того, как он почувствовал волну удовольствия, которая накрыла его как цунами, когда Мирон ударил в какую-то точку внутри, а может, и после осознания того, что им владело не то чудовище, которое контролировало процесс всё это время, не давая истинному хозяину ни единого шанса сместить себя. Как он это понял, он сам не мог ответить. То ли по прояснившимся глазам понял, то ли от нежного поцелуя. «Какая нахуй разница!» — Федоров тихо усмехнулся и поднял взгляд на узлы. Ну конечно, он всё это время дергал не за тот конец. Быстро справившись с поставленной задачей, он снова посмотрел в глаза парню, который потирал затекшие запястья. — Ты продолжать будешь, или мы так вечность пролежим? — вокруг шеи с выбитыми цифрами «1703» обвились руки, а к губам прикоснулись чужие. Или уже свои? Ваня теперь полностью его? Он продолжил вбиваться в податливое тело, взяв в руку чужой член. Водя пальцем по головке, он следил, как зубы закусывают ребро ладони, стараясь не пропускать стоны. Мирон усмехнулся и провел рукой вдоль члена одновременно с тем, как сам вошел в тело Рудбоя. Услышав глухое мычание, он повторил это, а потом стал вбиваться сильнее, надрачивая рукой чужой член. Губами он снова прижался к открытой шее, но уже легко, прося прощения за оставленные следы. Ему нравилось слышать стоны, зная, что они из-за его действий. Нравилось чувствовать раздирающие до крови ногти на плечах, когда он входил более резко. Нравилось целовать истерзанные губы, чувствуя, как они открываются навстречу, впуская его. Он ловил кайф лучше, чем от героина. Он был близок к разрядке, когда Рудбой с протяжным стоном кончил ему в руку. Стенки сжались вокруг его члена, доводя до исступления, и он кончил глубоко внутрь. И он мог поклясться, что это был самый ошеломляющий оргазм в его жизни. Выйдя из жаркого тела, он упал рядом, не отрывая взгляд от чужого лица. И сейчас, глядя в профиль, он видел, как брови Евстигнеева сошлись на переносице, а руки закрыли лицо. Он приподнялся на локте, накрывая их одеялом, и посмотрел на его руки. Перевернутая надпись «Play Hard» как нельзя кстати описывала то, что сейчас произошло. Хозяин этих пальцев всегда любил играть по-жесткому. А что это было, если не игра? Раздался приглушенный стон, и сквозь ладони послышался усталый голос: — И что теперь? — руки отнялись от лица, и их взгляды встретились. — Что нам с тобой теперь делать, Мирон? Тот пожал плечами и, улыбнувшись, ответил: — Сейчас надо лечь спать, а завтра решать все проблемы. Только чур, ты не сбежишь как все, с утра пораньше! Евстигнеев тепло улыбнулся и, коснувшись пальцем своего носа, сказал: — Чур. Потом Федоров откинулся на подушки, притягивая Ваню к себе, и шепнул на ухо: — Какой же ты сумасшедший… — Такой же, как и ты, — смог разобрать через зевок и почувствовать тяжесть головы, которая легла ему на плечо, Мирон. Через несколько минут они оба уснули.

***

Буквально через несколько часов, как только за окном стало светлеть, Мирон открыл глаза, осматриваясь, и попытался сообразить, что было вчера. Он вспомнил, как ударил Рудбоя, как связал ему руки, как силой взял его. Сердце рухнуло вниз, куда-то в пятки, оставляя вместо себя пустоту, из-за которой стало тяжело дышать. Неужели он всё это сделал с ним? Но от размышлений его отвлекло тихое сопение и прикосновение руки, лежавшей на груди. Эти пальцы с надписью «Play» он узнает всегда. И в голове всплыли и остальные воспоминания — как его шею обвили руки, как Ваня отвечал на его поцелуи. Мозг медленно восстанавливал полную картину произошедших событий. Мирон медленно и предельно осторожно выбрался из чужих объятий и сел на кровати, свесив ноги. Ему надо подумать. Почему именно так? Почему Ваня? Он обернулся на лежащего на кровати парня. Всё верно. Именно Ваня, никому больше и некому. Это о нем Федоров все время заботился, только на зов Евстигнеева он был готов сорваться и приехать в любой день, в любое время, именно с ним хотелось всегда делиться своей радостью или переживаниями. Потому что он всегда был рядом. Был самым отзывчивым человеком в жизни Федорова, и поэтому самым близким. Почему так? Тоже несложно: он хочет привязать Ваню к себе навсегда, он просто не сможет смириться с его потерей. Поэтому ему и хотелось подчинить его, заставить зависеть от себя так, как он сам зависит от Рудбоя. Все так просто, но как это объяснить тому, с кем так он поступил? В душе теплилась надежда, которая не была беспричинной. «Он всё поймет. Он всегда понимал» Мирон, закрыв шторы, снова лег рядом с Ваней, притянув его ближе к себе.