Виолончель

*Канифоль используется для натирки волоса смычка, чтобы повысить силу сцепления его со струной. **Первые сольные произведения для виолончели были написаны Джованни Габриэли. 21:57 Концертный зал университета пуст, но свободен для репетиций. Охранники давно привыкли к репетирующим музыкантам-полуночникам, особенно в преддверии конкурсов. Вот и сейчас, несмотря на поздний час, по зале с высокими потолками разносится великолепная мелодия. Посреди сцены, недалеко от белого рояля, сидит темноволосый юноша. Так тщательно подбиравшийся специально жесткий стул, сейчас только действует на нервы, а не помогает, как предполагалось, не расслабляться. Шея парня и острые коленки, поддерживающие виолончель в вертикальном положении, ноют от нескольких часов в одном положении. Шпиль, которым инструмент упирается в пол, с противным скрежетом чиркает по паркету, стоит музыканту отвлечься на нотный стан чуть подольше. Рывком вернув все обратно, брюнет глубоко вдыхает спертый воздух, и аккуратно, не задевая струн, обнимает виолончель поперек корпуса, подпирая щеку грифом. Недовольно сверля взглядом из-под косой, иссиня-черной челки, очередную сонату, будто это она обижает их двоих, парень кладет сверху другую композицию и возвращается к репетиции. 22:43 Пюпитр едва умещает столько нотных листов, так и норовящих соскользнуть на пол. При переходе из одной тональности в другую, рука непроизвольно дергается, и из-под смычка выходит отвратительный звук, с наслаждением режущий слух и задевающий гордость музыканта. Осторожно уложив виолончель в валявшийся рядом футляр, юноша со злостью пинает осточертевший стул: низко срываться на инструменте за свои промахи. Усевшись на пол по-турецки, спиной к рядам пустых кресел, парень раскладывает вокруг бесчисленные сонаты и ричеркары. В глазах уже рябит от обилия черных нот на белоснежных страницах, но он упорно продолжает разбирать произведения на различные стопки, отбраковывая в процессе половину. Когда юноша окончательно приходит в тупик, так ничего и не добившись, он откидывается назад и с глухим звуком встречается с покрытием сцены, тут же хватается за ушибленный затылок, а вверх взметаются нотные листы, вспугнутые волной пропитавшего раздражением воздуха. Безразличный взгляд следит за последним опускающимся листочком, из груди невольно вырывается разочарованный стон. Повернув слегка голову на бок, музыкант дотягивается рукой до своего инструмента, любовно поглаживает пальцами лакированное дерево, так мягко отражающее свет в уставшие глаза. Зажмуривается и пытается успокоить мешающую дышать, клокочущую в груди бурю, отсчитывает десять секунд, потом еще пятнадцать и просто до десяти. Один. Заставляет себя расслабить болезненно напряженные мышцы. Два. Глубокий вдох. Три. Медленный выдох. Четыре. Все мысли задвигает на периферию сознания, выгнать их совсе́м не удается. Пять. Несколько особенно противных вырываются из заточения и рисуют неприятные картины, заставляющие до побелевших костяшек сжимать кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Шесть. Откуда-то появляются холодные пальцы и смыкаются на шее. Семь. Страх, мгновенно появляется, но тут же растворяется. Восемь. Легкими прикосновениями-льдинками одна рука добирается до запястья, переплетает пальцы. Девять. Скулу музыканта опаляет горячее дыхание. Десять. Губы накрывает поцелуй. Сначала мягкий, осуждающий за долгое отсутствие, теперь сквозит отчаянием, с каким музыкант притягивает неожиданного гостя ближе и зарывается пальцами в волосы. Ощутимо прикусив нижнюю губу брюнета, некто отстраняется, а холодная рука на горле не дает пошевелиться, удерживает на полу. Нехотя, зная, что сейчас будет, виолончелист разлепляет веки. 23:29  — Привет… — виноватая улыбка адресована шатену, который недовольно осматривает беспорядок на сцене.  — И тебе доброй ночи, — все также недовольный взгляд прищуренных карих глаз. — Какого черта мы тут делаем?  — Донхэ, ты сам знаешь, — договорить не дают пальцы, которые едва сильнее надавливают на горло.  — Хёкдже. Какое сегодня число? — шатен, не ослабляя хватки, усаживается на бедра музыканта.  — Первое октября, — поняв, к чему он клонит, Хёкдже начинает нервно ерзать под сильным телом.  — Почти второе. И что это значит? — в ответ лишь недовольное сопение. — Во-первых, этот дурацкий конкурс только через два месяца. И нет смысла изводить себя сейчас. А что прямо сейчас и «во-вторых» может, сам напомнишь?  — Годовщина, — Донхэ лишь вопросительно поднимает бровь, требуя то ли уточнить, то ли продолжить. — Наша годовщина.  — Умница, — довольный таким ответом, он отпускает Хёкдже и расплывается в теплой улыбке, а тот лишь робко поднимает уголки губ, не зная, что ждать от этого ураганчика с дополнительным моторчиком… Донхэ сползает ниже и тянет Хека на себя так, что полуночник садится, а он сам теперь нежится у него на коленях и обнимает, размеренно поглаживая по спине. — Хёкки, почему ты не поговорил со мной?  — Прости, — утыкается носом в изгиб шеи младшего и обвивает его талию руками, притягивая ближе. — Просто помоги мне, ладно?  — Посмотрим, что можно сделать, — Донхэ несильно тянет его за короткие черные волосы, вглядывается несколько мгновений в глаза и внезапно вскакивает с насиженного места. — Давай закончим с этим побыстрее и пойдем домой, — стоит Хёкдже ухватиться за протянутую руку, как его рывком ставят на ноги. 23:46  — Эй, ты давно здесь сидел? — Хёк указывает на вещи Хэ, сваленные кучей на одном из кресел первого ряда. Шатен отвлекается от бумаг только спустя несколько секунд, и легкая ухмылка трогает его губы, а глаза хитро прищуриваются.  — Достаточно, чтобы увидеть, как ты с ней обжимаешься, — кивает в сторону никого не трогавшей виолончели.  — И ничего я с ней не обжимался. Сам носишься со своей скрипкой как курица с яйцом, — обиженно бурчит Хёкдже, застегивая футляр с инструментом, намереваясь убрать его со сцены. Идти до ступенек более чем лень, поэтому он просто спрыгивает с подмостков и затем стаскивает кофр. Аккуратно укладывает его рядом со зрительскими сиденьями, где обнаруживаются еще несколько улетевших нотных листов.  — А смычок тебе не нужен? — поддразнивающий голос Донхэ звонко разносится по залу. Хёкдже в недоумении оборачивается к парню, сидящему на самом краю сцены и играющемуся с древком. Перебирая пальчиками натертый канифолью* конский волос, он манит к себе Хёка и тянется за последними листками в его руках. Они вместе раскладывают кучки с композициями по кромке сцены, едва доходящей до пояса, а Хёкдже так и не получает обратно свой смычок. В очередной раз споря над одним из произведений Джованни Габриэли**, Донхэ озаряет подозрительная догадка.  — А почему здесь только соло? — Хёкдже неопределенно дергает плечом и отводит взгляд. — Почему ты не хочешь выступить дуэтом? Можно ведь вместе: скрипка и виолончель!  — Не думаю, что наши с тобой совместные репетиции удачно кончатся, поэтому не стоит, — Хёк не разделяет его энтузиазма, но примирительно вскидывает руки, заметив, как по лицу юноши пробегает тень. Неужели обидел? Или?..  — Хорошо, — Хэ быстро складывает всю бумагу в одну стопку и после поворачивается лицом к Хёкдже, который только напряженно следит за ним. — Что тогда ты хочешь?  — Что?.. — лишь глупо переспрашивает Хёк. Внешне Донхэ спокоен, даже слишком. Затишье перед бурей, Восточное Море обещает вот-вот разразиться штормом.  — Я тоже не понимаю, какого черта происходит! Когда ты последний раз приходил домой пораньше после того, как прошел отборочный этап?! Да ты с этим струнным ящиком проводишь больше времени, чем со мной! Обещаю, я потом ваты понапихаю и повеселюсь, пока ты будешь вытаскивать её!.. Йаа! Ты еще смеешься надо мной?! — Донхэ, начав с «гневной» тирады, теперь, гордо скрестив руки на груди, непонимающе поглядывает на согнувшегося пополам Хёкдже. Пусть он и был не совсем серьезен, хотел свести все к шутке, но сейчас дело принимает нехороший оборот. Очень нехороший.  — Ты хоть понимаешь, к чему меня ревнуешь? Даже не к кому-то… — Хёк изо всех сил старается не смеяться, однако это уже выше его сил: натянутые струны-нервы грозятся лопнуть — слишком много желающих поиграть на них в последнее время, но сам Хёкдже особенно в этом преуспел… А Донхэ пытался убрать ненужную мишуру, как лишнюю «канифоль», но Хёк его и не слушал, считая что «звук» выйдет лучше. Теперь Донхэ страшно. Страшно за Хёкдже. Его любимый мальчик, такой теплый, с самой замечательной солнечной улыбкой, всегда веселый и радостный, сейчас пытается подавить нервный смех, всхлипами вырывающийся из груди. Стараясь унять собственную дрожь, Донхэ в пару секунд оказывается возле Хёкдже, сидящего уже на корточках и обхватившего себя руками. Аккуратно, осторожно, словно боясь спугнуть хрустальную зверюшку, он заключает свою драгоценность в объятия, и они оседают на пол. Донхэ терзает тупая боль от беспомощности, для него нет ничего и никого дороже этого человека, мысль, что он, пусть и не намеренно, подтолкнул его к этой пропасти отчаяния, приводит в леденящий ужас, заставляет сжиматься сердце. Хёкдже не видит ни в чем смысла, краски выцвели, он ничего не ощущает, не хочет чувствовать. Кроме Донхэ. Он здесь, рядом, совсем близко, нужно только вынырнуть из этого омерзительного состояния, сгущающего кислород до состояния желе и наполняющего легкие душащей безысходностью. Хёк хватается за Донхэ, как утопающий за последнюю соломинку, цепляется пальцами за его рубашку, пытаясь прийти в себя. Это далеко не слепая апатия или глупое самобичевание… Хекдже себе противен из-за Этой слабости, но все так же отчаянно жаждет помощи. Один. Донхэ берет его лицо в ладони, зовет по имени, шепча какие-то успокаивающие глупости. Два. Хекдже смаргивает ненавистную пелену, пытается избавиться от сюрреалистичной призмы перед глазами и жадно втягивает воздух. Три. Донхэ последний раз встряхивает его за плечи. Четыре. Осмысленный, ясный взгляд и тихое «Хэ»… Пять. Не унимающаяся дрожь, только что прошедшего страха и крепкие, судорожные объятия… Шесть. Сбивчивые извинения и несвязанные слова, просящие прощения друг у друга… Семь. Звенящая тишина и бешеный стук сердец… Восемь. Маниакальное желание проверить, что он только его, что все еще здесь и никуда не уйдет… Девять. Слабый протест отходит на второй план стоит только почувствовать пальцы, все также сжимающие рубашку… Десять. Поцелуй, так необходимый сейчас, но робкий, не верящий… 00:01 Второе октября. Их день. Концертный зал и приглушенный свет софитов. Головокружительно жаркие прикосновения и горькие поцелуи. Холодные пальцы Донхэ забираются под одежду Хекдже, чтобы надавить на острые лопатки, пройтись по спине и почувствовать легкую ответную дрожь. Хекдже дергает Донхэ за волосы, притягивает еще ближе и целует грубо, чувственно, но бесконечно сладко. Острые зубки Донхэ оттягивают нижнюю губу Хекдже, а язык врывается в жаркий рот, углубляя поцелуй. Хекдже отвечает со всей страстью, пытается справиться с непослушными пуговицами на рубашке Донхэ, но не выдерживает и с силой дергает, ткань поддается с характерным треском. Слышится тихий смех Донхэ и звук падающих на пол пуговиц. В зале отличная акустика.  — Донхэ… Подожди, — Хекдже безрезультатно пытается восстановить дыхание, но не дают ласкающие тело руки. — Здесь… Ах… — с губ срывается стон, когда все еще немного холодные пальцы проскальзывают под резинку боксер и обхватывают возбужденный член.  — Громко? — вкрадчивый шепот опаляет шею, Донхэ прикусывает мочку уха Хекдже и начинает томительно медленно двигать рукой, смахнув с головки капли выступившей смазки. Хекдже ловит губы Донхэ, кусается в поцелуе, стараясь заглушить звуки, но стоны музыкой разносятся по залу. Донхэ нехотя отстраняется, подхватывает Хекдже с ледяного пола и усаживает на край сцены, попутно стаскивает с него джемпер. Хекдже не остается в долгу и рубашка Донхэ летит куда-то в сторону. Хекдже закусывает губу, в приглашающем жесте разводит колени и откидывается назад, но рука на что-то натыкается. Хекдже удивлен не меньше Донхэ: слишком некстати за его спиной оказался смычок. Донхэ поспешно забирает его из рук Хекдже, но в его взгляде уже что-то меняется. Сдвиг по фазе? Возможно. Хекдже недобро усмехается про себя. Опять это странное желание, почти одержимость. Его. Только его Донхэ. Как можно ближе. Хекдже резко притягивает Донхэ, обвивает стройными ногами его талию, до боли зарывается пальцами в волосы и толкается языком между губ, затягивая в пошлый поцелуй. Лихорадочная спешка, словно кто-то отнимет, а не из-за ставшего болезненным возбуждения. Хекдже оставляет несколько засосов на шее Донхэ, влажными поцелуями-укусами спускается на грудь, стараясь оставить больше следов. Донхэ перехватывает запястья Хекдже и мягко его отстраняет. Опасный огонек в душе Хекдже затапливает бесконечная нежность поцелуев Донхэ, его невесомых прикосновений, таких любимых и любящих глаз. Хёкдже легко откидывается назад, увлекая за собой Донхэ, тихо шипит, когда спину обжигает холод покрытия сцены. Но температура почти сразу подскакивает на несколько градусов, когда пах Донхэ недвусмысленно упирается в возбуждение Хекдже. Он толкается бедрами навстречу, потирается о член Донхэ через грубую ткань джинс, откровенно изводит и провоцирует, причем весьма действенно, проверенными путями. Штаны и боксеры отбрасываются куда подальше, но Донхэ успевает выудить из кармана тюбик смазки и теперь в предвкушении пожирает потемневшими от страсти глазами Хекдже. Такой прекрасный, безумно желанный, открытый для него, изнывающий от нетерпения и горячо любимый.  — Предусмотрительный, зараза, — успевает хрипло усмехнуться Хекдже, разводя колени шире, прежде чем задохнуться воздухом от проникновения. Донхэ вводит сразу два пальца, скользкие от лубриканта, перебирает ими в Хекдже, разводит ножницами, находит простату, но не надавливает, дразнит. Хекдже в исступлении закусывает раскрасневшиеся от поцелуев губы, пытается насадиться на пальцы Донхэ, но тот убирает руки. Разочарованный стон тонет в поцелуе, и Донхэ входит одним плавным толчком. Хекдже сдавленно шипит, царапает короткими ногтями спину Донхэ, терзает его губы, чтобы не ему одному приходилось терпеть боль. Донхэ это только распаляет, он изнывает от жара и узости, но терпеливо ждет, пока Хекдже расслабится и, выскользнув почти полностью, толкается обратно, задевая простату. Сладкие стоны вперемешку с пошлыми шлепками тел разносятся по залу, и никому нет дела до подсчета децибел. Донхэ движется быстро, размашисто, ловит губами стоны Хекдже, надрачивает в такт толчкам. Хекдже плавится от прикосновений его рук и пронизывающего удовольствия, подмахивает бедрами, насаживаясь на член Донхэ. Два бешено колотящихся сердца, один воздух на двоих, одно для двоих наслаждение. Донхэ закидывает на плечи ноги Хекдже, изменив угол проникновения, и иступлено вбивается в податливое и такое отзывчивое тело. Хекдже приподнимается на локтях, тянется к Донхэ за поцелуем и, едва получив его, кончает в руку Донхэ. Хекдже сильно сжимается вокруг члена Донхэ и тому хватает пары толчков, чтобы перескочить вслед за ним за черту. Донхэ изливается в Хекдже, падает сверху, аккуратно выходит и перекатывается вместе с ним на бок. Тяжелое дыхание, сладкая нега, благодарные поцелуи и нежные объятья, сияющие глаза любимого человека и переполняющее счастье. Хекдже недовольно морщится, когда разгоряченной кожи касается холодный воздух, и сильнее прижимается к Донхэ.  — Поздравляю? — посмеивается Донхэ, напоминая Хекдже об их празднике. Никто из них не считает годы, они просто вместе уже очень давно, и измерять это время цифрами нет надобности. Хекдже хочет что-то ответить, но его взгляд натыкается на белый рояль в нескольких метрах от них, и он прыскает со смеху. Донхэ непонимающе оборачивается, а затем тоже смеется.  — Да, в прошлом году мы феерично сломали рояль в музыкальном классе, — Донхэ рисует кончиками пальцев узоры на плече Хекдже и хитро улыбается.  — Хочешь проверить этот на прочность? — Хекдже забирается на бедра Донхэ, удерживает его запястья над головой. Донхэ не может и не хочет отказывать своему чертенку. Ответ заглушает новый поцелуй. — Хотя… — лениво отстраняется Донхэ. — Можно через недели две, после нашей репетиции. — Нашей? Нет, Ли Донхэ, иначе так будет заканчиваться каждая репетиция, если вообще хоть одна начнется! — возмущению Хёкдже нет предела, и он прекрасно понимает на что намекает Донхэ. -Хёк, — Донхэ пытается вырваться, но безрезультатно: виолончелист только с виду хилый. — Хёкки, — заискивающе тянет Хэ. — Нет. — Я тебя люблю. — Я тебя тоже, но нет. — Ладно, у меня еще есть время тебя переубедить, — Донхэ извивается под Хёкдже соблазнительной волной — один из лучших козырей, запрещенный прием. — Можешь начинать, — Хёкдже наклоняется и горячо шепчет, задевая губами ухо Донхэ. — У тебя две недели до твоего Дня рождения, — Донхэ уже почти не сомневается в своей победе.