Часть 4.2
1 марта 2020 г., 22:30
Мариэль уже долго держала руки в ледяной воде с тончайшей плёнкой пихтового масла на её поверхности. Так боль становилась меньше, отступала от красных обожжённых пальцев. Вода живительно обласкивала кожу, остужала, успокаивала. Свежий запах хвои отвлекал от тоскливых мыслей, навевал воспоминания о прошлогоднем зимнем празднике в их «Общине». Первом настоящем празднике в её жизни. Встречали зимнее Солнцестояние: прямо во дворе наряжали кедры, ели и пихты блестящими стеклянными бусами, пекли пироги на кухне вместе с весёлыми пышнотелыми сёстрами Аннет и Элли, варили ароматный отвар из трав, ягод и мёда, пели звонкими девичьими голосами, плели венки из расшитых посеребрёнными нитями лент, берёзовых прутьев и соцветий амаранта. Засыпали поздно, усталыми, но счастливыми, предвкушая праздничный завтрак с маковыми кренделями и молоком, а ещё маленькие милые подарки от старших сестёр.
Для Мариэль подаренная ей статуэтка из бука в виде крошечной фигурки девочки с ягнёнком на руках стала едва ли не самой любимой в жизни вещицей. По вкусу пришёлся и сам человек, добрые руки которого в то утро оставили этот знак внимания на её подушке.
Вот уже много лет старшие становились наставницами младших – послушниц, которых готовили к принятию в «Общину». Благо дело, никто не требовал от девочек невозможного, только трудолюбие, старательность и терпеливость. Этого у Мариэль было в достатке, поэтому, несмотря на лёгкую неловкость, угловатость и застенчивость, она училась медленно, но искренне желала узнавать саму суть вещей, а не пробегаться по знаниям быстро и поверхностно.
Уже немолодая и строгая на вид сестра Ингихильд вызывала у неё не просто уважение, а неподдельный восторг. Рассудительная, всегда спокойная и немного задумчивая, она часто собирала девочек для бесед и уроков, учила их чтению и элементарному письму, рассказывала о том, как нужно заботиться о больных и пожилых людях, а теперь и о раненых, в свободное время говорила о культуре и музыке и других городах, в которых успела побывать в юности, когда обучалась медицине. Её знаниям и умениям, казалось, не было границ, и каждый в «Общине» был уверен: если не можешь найти ответ на сложный вопрос – спроси у сестры Хильды, она знает всё.
Почему же она была такой?
– Мариэль! Ты в порядке, дитя? – Позвала женщина, поспешно вбегая в комнату встрепенувшейся от неожиданности девчушки.
Обожжёнными ладонями она ухватилась за сухое полотенце, неряшливо обернула его вокруг кистей и робко подняла глаза на наставницу, не зная, что и сказать в ответ, однако медленно кивнула.
Сестра Хильда с подозрением прищурилась, глянула своей послушнице за спину и свела к тонкой переносице хмурые брови, но всё же спокойно указала той на одну из низеньких деревянных коек, застеленных пёстрыми лоскутными одеялами. Сама села на краешек, по привычке держа ровно узкую жилистую спину и не отрывая проницательного взгляда от бедняжки Мариэль, которой пришлось смиренно усесться рядом.
– Ты ведь помнишь, как важно говорить правду? Ну же, дорогая, не бойся. Покажи мне их.
Девушка слегка поморщилась. Она понимала, что сестра Элли наверняка успела рассказать наставнице о случившемся, ведь она видела всё своими глазами, однако Ингихильд хотела услышать это именно от неё. Мариэль, поколебавшись, смущённо выпутала руки из промокшей тряпицы и опасливо опустила их на свои дрожащие колени.Её тонкие длинные пальцы и небольшие округлые ладошки сплошь покрылись красными пятнами и прозрачными водянистыми пузырями, даже прикосновение мягкого полотна к обожжённой коже вызывало невыносимую боль.
– Я была неосторожна, сестрица. Готовить для операций инструменты трудно, ведь вода должна быть очень горячей. В следующий раз я буду внимательнее, чтобы не обжечься снова.
Она виновато улыбнулась через силу, украдкой поглядывая на суровое лицо наставницы. Та смотрела прямо и спокойно, но в глубине её глаз читалась неподдельная озабоченность. Именно она принесла в госпиталь это новшество, – кипятить и тщательно сушить у огня предметы, которые касались свежих ран, – так давно уже делали столичные лекари.
– Дитя, я ведь попросила говорить честно. Ты делала это далеко не в первый раз и просто не могла обжечься так сильно. Ну? – после выразительной паузы требовательно спросила она. – Мариэль, тебя ведь толкнули нарочно?
Не зная, что ответить, девушка потупилась. Да, когда она только попала в общину, из-за тихого, покладистого характера долго оставалась незаметной, приятельниц у неё было мало, лишь две осиротевшие сестрички, которые часто лихорадили от малейшей простуды. Наверное, именно забота о них заставила Мариэль заинтересоваться лекарством, начать изучать свойства настоев трав, припарок и мазей. По правде, за год успехов она добилась скромных, но оказалась старательной ученицей, воспитывать которую старшим было в радость. Вот и сестра Хильда к ней была внимательна, как ни к кому другому. Наверное, у некоторых эта привязанность вызывала даже ревность, девочки сплошь были брошенными в нищете, на улице или вовсе сиротами, никогда не знавшими родителей.
Мариэль привыкла к чужой грубости, насмешкам и безразличию, но с завистью столкнулась впервые, ведь ничем никогда не могла похвастаться. И внешность имела простецкую, – пучок светло-русых волос, болотного цвета печальные глаза, веснушчатое узкое лицо с чуть вздёрнутым носом да нескладное юношеское тело, – и поношенная шубка у неё была с чужого плеча, и платьев всего два, на смену, как у всех. Ни пёстро расшитых рубах и юбок, ни мягких сапожек, выделанных из телячьей кожи, ни, конечно, украшений. Чему здесь завидовать?
Златовласую красавицу Айви раздражали любимицы, да ещё и такие упорные, как Мариэль. У той последние дни дела спорились: все мужчины, за которыми она ухаживала в госпитале, стремительно шли на поправку, будто даже само присутствие этой неказистой девчонки заставляло их изо всех оставшихся сил цепляться за жизнь. Айви не интересовало лекарство. Пользуясь случаем, она очаровательно строила глазки приходившим за помощью юношам, мечтая переждать в общине трудные времена, а затем сбежать с одним из отвоевавших своё красавцев.
Ревность и зависть – жестокая причина болезненных ожогов на ласковых руках Мариэль, но только они спасли её лицо, едва ли не окунувшееся в котёл кипящей воды.
– Сестрица Хильда, – девушка, переводя на наставницу рассеянный взгляд, заговорила тихо, словно с опаской. – С того дня я чувствую себя странно. Что-то во мне поменялось, будто стало лучше, но я напугана. Кажется, что я... – Она вздрогнула, когда та встала на ноги и медленно направилась к затянутому инеем окошку. – Я будто...
– Проснулась после долгого сна?
Её суровый профиль резковатыми линиями вырисовывался в клочке белого зимнего света, и теперь во всей этой картинке было что-то мистическое. Верно, здесь и сейчас, в крошечной комнатушке под самой крышей, у них появилась общая тайна.
– Сестрица, как ты...
– Я тоже, Мариэль. – Женщина вздохнула и замолчала, пытаясь превратить разволновавшие её ощущения в слова.
У Ингихильд было богатое прошлое, – полные приключений и восторга путешествия, постижение наук и искусства, удивительные открытия, знакомства с сотнями достойных людей, – всю юность она словно искала потерянную часть самой себя, но позже смирилась, найдя отдушину в помощи больным и обездоленным и обучении своих воспитанниц. Эта жизнь вовсе не была пустой, но нахлынувшие, пока зыбкие воспоминания говорили о большем. О чудесах и невиданных силах, о забытом предназначении. Тогда, на пустом острове изо льда, жизнь её была очень трудной, почти нищенской, но всё же яркой. Жизнь, полная магии, просто не могла быть другой.
– Кто же он, тот человек? – прошептала девушка очень близко, и наставница чуть дрогнула, понимая, что внутри у неё бродили противоречивые мысли.
Мариэль с нескрываемым удивлением разглядывала свои ладони в тех же отблесках холодного зимнего солнца, и казалось, что кожа на них стала более розовой и гладкой, а вздувшиеся белёсые пузыри опустились. Боль пошла на убыль, сгибать пальцы стало легче.
– Он сказал, что я смогу излечить любые раны, если сильно захочу этого. Он будто знал о моём желании помогать больным... Будто и сам знал меня. Неужели и правда какой-то колдун? – Девушка испуганно округлила глаза и вскинула пушистые светлые брови. – Ты веришь в магию, сестрица?
Ингихильд фыркнула и ласково погладила взволнованную воспитанницу по растрёпанным волосам – всё-таки та вспомнила куда меньше, чем она сама. Так стоило ли бередить её душу неясными образами из прошлого, где и у маленькой деревенской девчонки-сироты было своё важное место?
– Тот человек просто видел твои старания, дорогая, и решил ободрить тебя. Когда знания и опыт растут, ты и сама, безо всякой магии, становишься более умелым лекарем. Вот видишь, и руки свои мигом подлечила. – Женщина улыбнулась румянцу, проступившему на впалых щеках Мариэль. – Успехи в лекарстве – твои заслуги, милая, не прекращай стараться и рано или поздно сможешь куда больше, чем сейчас. Я в тебя верю.
***
Впервые за многие годы он чувствовал холод серых каменных стен, уходящих в высокие своды лабиринтов пещер и в глухие тёмные коридоры в недрах гор. Это их мёртвое, обездвиженное «сердце». Только абсолютный мрак вокруг, отсутствие понятия времени, мороз на коже и будто бы даже под ней. Пол под ногами размеренно вздрагивает, – это дыхание земли; чтобы ощутить его, нужно перестать дышать самому. В этом средоточии истинной природной тишины можно оглохнуть. В нём можно уснуть на тысячи лет. Переждать тысячи зим. В нём можно растаять, как крошечная снежинка на ладони великана. Не двигаться, не слышать, не видеть, не дышать, не чувствовать. Всё те же суеверные люди с равнин давно выдумали историю о мистическом диком народе в недрах гор. Первые уж очень любили добывать драгоценные камни, а вторым это претило, хотя в цене своих же сокровищ они совсем не разбирались, знали только, что каждый камешек в залежах гор спасает их от внешнего мира, знаться с которым они вовсе не хотели, предпочитая уединение. Особо жадные до добычи рудокопы, бывало, не возвращались домой, – зловредные горные дикари обращали воров в те же камни и навсегда запечатывали их в массив стен. На деле же – те погибали при обвалах и движении горных пород. И к чему выдумывать сказки? – Мы с тобой давно уже часть этих гор, дракон, но ты никогда не забирался так глубоко. Лис сидел напротив него в темноте и, морща нос, неохотно вбирал в ноздри ароматы сырости, чего-то прелого и горьковатого. Его друг вернулся назад слишком уж тихо. Если бы не сгустившийся в пещерах драконий запах, рыжий мог бы и вовсе не заметить его возвращения, так как крылатый ящер, перевоплотившись, вскоре ушёл вглубь горных лабиринтов босой и раздетый. Он прилетел один. Человека и крольчихи с ним не было, а ветер в полёте сбил с него их запахи. Странно... Нет. Лис всё-таки предполагал, что такое может случиться, и даже с грустью вздохнул, понимая – в их долгой жизни промелькнул ещё один эпизод, он был странным, занимательным, неоднозначным, но пролетел слишком быстро. Оборвался. – Тебе тяжело, дракон? Темнота съедала всё вокруг, и даже зорким глазам Лиса не удавалось выхватить из неё лицо застывшего у стены хозяина гор. Впрочем, это не имело значения. Чувство бесконечного горя витало в воздухе и будто пропитывало всё вокруг. Дракон никогда не признался бы в этом открыто, не сказал бы сам вслух, такова уж была его натура. О важных вещах он привык говорить мало, о себе и подавно молчал, просто не умея высказать то, что тревожило, да и знал: никому это не нужно так же, как ему самому. Однако годы вместе не прошли даром – Лис всё знал, видел и чувствовал, но не думал вмешиваться, помня последнюю просьбу «учителя». «Не оставляй его бродить в одиночестве, прошу тебя», – слабым голосом шептал старик, без страха глядя в окутывающий его мрак полуслепыми глазами. Мысли об исчезнувшем ученике не покидали его до последнего вздоха и очень печалили. – «Цели в нашей голове меняются, израстая из навязчивых мыслей. Стремление сердца важнее. Я знаю, что рано или поздно он найдёт то, чего жаждет его сердце. А ты пока будь спутником, хранитель. Он силён как никто в этом мире, хоть и не знает себе цену. Не жалей и не поучай его, не нужно, но следуй рядом во что бы то ни стало. Такова самая искренняя дружба». Острой мордой он уверенно ткнулся Хору в плечо. – Пойдём назад, тебе незачем здесь находиться. Темнота тебя не вылечит. – Просто оставь... – Оборванно прошептал дракон в ответ, всё так же сидя у холодных влажных стен, но тепло большого урчащего от возмущения зверя мягко наплыло на его грудь. – Ты провёл здесь не один день! Это твоё тело слабее, чем кажется, не нужно его испытывать. В темноте я вижу лучше, чем ты, поэтому хватайся-ка за мой загривок, я выведу тебя наружу. Хору молчал, не сдвигаясь с места, будто ничего не слышал. Испытывать человеческое тело... Что уж там. Он перевоплотился ещё у начала плато и брёл по снегу долго, в яростной метели путая дорогу к собственной пещере, хотя раньше мог найти её с закрытыми глазами. Он должен был продолжать сердиться, безумствовать, рычать от безысходной злости, громить всё на своём пути, разбивать в щепки деревья и крошить камни. Должен был! Но просто не мог. Что-то давило на него непосильным грузом, пригибая к мёрзлой заснеженной земле, что-то распирающей болью мучило грудь и беззащитно вздрагивало внутри. Лис в очередной раз вздохнул и смело потеснил друга, на этот раз забравшись ему на колени, прижал острые уши и свернул вокруг лап шелковистый хвост. Его пушистый бок излучал живое тепло, и Хору, даже не заметив, вскоре обнял его. – Что случилось, дракон? – Ты ведь уже понял. – Тебя... отвергли? Ах, вот, как называется то, что случилось. Пришлось признаться себе самому – он давно перестал видеть в Саоми жертву, только не мог определиться с его новой ролью. Кто он такой? Явно не семья, ведь она осталась там, в прошлом. Не спутник и не друг, это больше напоминало Лиса. Не ученик. Не посторонний. Не просто ещё один человек. Но, раз так, почему он выбрал их, людей, показавших даже к нему недоверие и ненависть? Посчитал это своим долгом или испугался и дальше быть рядом с чудовищем? – Я вернул его семье, вот и всё. Вернул туда, где он должен быть. Ему здесь не место! – Ты уверен? – Лис хмыкнул немного лукаво, но тут же одёрнул себя. – Уверен в том, что ты говоришь? Тишина в ответ заставила его продолжить: – Разве, улетая с ним в город, ты преследовал цель вернуть его назад, к людям? Нет. Ты только обещал узнать что-нибудь о его семье. Выходит, ты вдруг изменил своё решение, увидев его счастливым в кругу близких? А это благородно, знаешь ли. Хору встрепенулся, вдруг со стыдом осознав одну вещь: он до последнего пытался удержать мальчишку при себе. Лис ошибался, никаким благородством здесь даже и не пахло. Увидев, как рад и спокоен был Саоми со своей семьёй, он почувствовал настоящую зависть и ревность. Что за ужасная смесь! Одновременно завидовал ему и ревновал его к матери и сёстрам. Саоми всегда казался недолюбленным ребёнком, но для близких был важнее, чем думал об этом сам. Для близких, которые были живы и здоровы, за которых следовало сражаться, как подобает мужчине. Этот мальчишка без страха и тени сомнения говорил то же самое, гордо смотря ему в глаза. И всё же... если бы судьба дала и ему ещё один шанс постоять за свою семью, оказаться в тот страшный день на леднике, он бился бы за них самоотверженно, до последнего вздоха. – Но я не могу изменить то, что случилось со мной, – хриплым шёпотом отозвался Хору, лбом утыкаясь Лису в макушку, от мягкой рыжей шерсти пахло заснеженным лесом и спокойствием. – А он думает, что может изменить то, чему суждено случиться. Он... такой юный и наивно смелый. Тяжёлый вздох всколыхнул густой воздух. Дракон расправил плечи, отстранился от недоумевающего друга и с трудом поднялся на онемевшие ноги. – Ты прав, он отверг меня. – Его голос эхом прокатывался по пещерам, но медленно отдалялся, дракон побрёл в темноте, силясь отыскать обратный путь, однако задумчиво замер напротив холодной тупиковой стены. – Выбрал семью, несмотря на всё, что я предлагал ему. Предпочёл людей, а не мерзкое опасное чудище, одно существование которого кажется им проклятьем, – в тишине было слышно, как он с горечью усмехнулся. – Его можно понять, любой из них поступил бы так же. Да что там люди! Я бы тоже себя не выбрал. Знаешь ведь. Досадно. Так много лет прошло зря, я не нашёл ни своего предназначения, ни места в этом мире. А есть ли они вообще? Я пришёл сюда никем, чужаком, не видящим в своей жизни смысла, таким же и уйду. Жаль только не знаю, когда и как. – Что ты такое несёшь, дракон! – С внезапной яростью ощетинился Лис, вскакивая на сильные длинные лапы, его глаза вспыхнули двумя пронзительными янтарными огнями. – Как ты смеешь говорить мне такое? Ты сам же обесцениваешь все те годы, что провёл в этом мире! Да, учитель просил не вмешиваться, но даже он не знал, как далеко зайдёт эта нелюбовь к самому себе. Друг безоговорочно следует за другом, но молчание не всегда залог искренности. – Что ты, что этот мальчишка, вы так похожи тем, что не верите в себя, но он – ребёнок, а ты, дракон? Разве такой же неопытный и слабый? – Хору едва ли не подпрыгнул от неожиданности, когда в темноте кто-то цепкой хваткой стиснул его руку, а затем потащил его по холодным чёрным лабиринтам, уверенно вышагивая впереди. – Мы оба с тобой знаем, почему ты всё ещё сомневаешься. Я был с тобой рядом в тот день, когда ты побоялся узнать правду. Помнишь его?! – Ты... Зачем... – Хору едва поспевал за Лисом, ударяясь об острые камни и поскальзываясь на влажной пыли. – Да что с тобой? Сердишься? Отпусти уже меня, я могу идти за тобой сам! Рокочущий голос резко заставил его замолчать: – Ты говоришь, что потратил время зря, а разве не я всегда был рядом и терял те же годы вместе с тобой! Считаешь, моё место в мире ценнее и значимее твоего, раз я всегда был так спокоен?! А ты не думал, что все мы что-то ищем и куда-то идём? Сквозь прорехи в скалах искрящейся дымкой пробивался бледный лунный свет, с каждым шагом тоннели становились всё шире, а в лицо всё сильнее дул свежий ветер. Сегодня ночь за глухой стеной гор была ясной и морозной. Мрак стремительно отступал, и вскоре перед глазами Хору обозначился тонкий высокий силуэт, на его спине, так похожей на человеческую, в полоске света промелькнула лоснящаяся рыжая шерсть. Выходит, Лис тоже мог принимать другое обличье, но делал это совсем редко. И правда, зачем ему это? В своём истинном облике он выглядел естественней, чем сейчас. – Чего притих, дракон? – усмехаясь, обернулся тот, будто почувствовал настороженный интерес, с которым его рассматривал друг. И всё же ощеренная лисья пасть на почти человеческом лице выглядела жутко, как и длинная, покрытая чёрно-рыжей шерстью лапа с когтистой пятернёй, до боли впившейся Хору в руку. – Я пугаю тебя? Оба наконец оказались у входа в пещеру, ещё один шаг, – и их накрыла пронзительно-чёрная зимняя ночь, подсвеченная полной луной и блеском снежного серебра вокруг. Лис зажмурился и заурчал от наслаждения, вдыхая кружившие голову ароматы мирно заснувшей природы, его чуть вытянутое лицо просияло, зубастый рот искривился в блаженной улыбке, затерявшиеся было в пышной копне волос на макушке уши встрепенулись, навострились, будто их хозяин внимательно прислушивался к тихим далёким звукам. И правда, через мгновение из пещер на свободу выпорхнуло всё лисье семейство, разноцветные огоньки-детёныши заинтересованно закружили вокруг родителя, будто, как и Хору, разглядывали его со всех сторон. Мощные когтистые ноги шаркнули по мёрзлой каменистой почве, Лис вскинулся, сложил руки на груди, сияя яркими глазами, уставился на своего оробевшего приятеля. – Не правда ли, истинный облик куда прекраснее того, что мы создаём себе намеренно? – помолчав, всё-таки спросил он, помахивая чуть поредевшим после превращения хвостом. – Он гармонично сочетается с тем, что у нас внутри. С нашей сутью. Я попытался изменить себя, чтобы походить на людей, но посмотри, что из этого вышло, дракон. Про таких, каким ты меня сейчас видишь, тоже горазды слагать легенды, жуткие и кровавые. Кто я такой сейчас? Ни человек, ни зверь – проклятое чудовище из тёмного леса, раздирающее охотников из одной лишь своей прихоти или голода. Я много раз слышал, как они рассказывали эти байки, сидя по ночам вокруг костра. – Послушай... – Хору вымучено вздохнул. – Да, ты очень красив в своём настоящем обличии, но сейчас любой человек и правда бы тебя испугался. Со мной же всё совсем наоборот, я настоящий – ужасен. Меня боятся и ненавидят. Это же моё тело, – он потряс руками с едва скрываемой злостью, – обман для них. Его принимают. Из-за него во мне видят равного, но... – Но ты не тождественен человеку, как бы ты в тайне ни хотел этого. Драконы могут обнять весь мир своими крыльями, и ты можешь, если разбудишь в себе силы и желание жить как творец и защитник. Ты ведь знаешь, – Лис распрямил руку, и его острый коготь взвился в небо, словно собирался сцарапнуть с него яркую звезду на северо-востоке чёрного небесного шатра. – Там, на скованной льдами земле, откуда ты явился. На самой высокой скале севера – там твой ответ. Успокой своё сердце,мой друг. Вернись туда, где началась твоя жизнь...***
– Твоя койка вторая у стены слева. Вещи можешь хранить под ней, но следить за ними будешь сам. Если что ценное умыкнут, жаловаться не смей, надо было у родни оставить. Имей в виду, за ссоры и драки все участники получают дюжину ударов плетью по спине и сидят на воде и сухарях три дня. Это, поверь, сильно изматывает. – Чернобородый здоровяк нахмурился, окидывая суровым взглядом всех, кто был в казарме. – Уже поздно, поэтому еду тебе принесёт Мик, можешь спросить у него, что захочешь, но советую выспаться, доходяга, у тебя завтра трудный день. Меня, кстати, Стокин звать, я здесь старший. А ты, малец? Мужчина расправил внушительные плечи – работяга, явно ремесленник в мирное время, а если кузнец, то у него и сейчас дел невпроворот. – Саоми, сын Исгерда из второго отряда, – тихо, но твёрдо ответил юноша, сощурив голубые глаза. – Моё оружие... – Завтра, – здоровяк вскинул жилистую кисть, будто пытался остановить его. – Ты у нас и так парень проблемный. Обождёшь. Это «завтра» звучало угрожающе неотвратимо, но наконец-то оно несло в себе отголоски жуткой реальности, осязаемой всей стынущей от предвкушения кожей. Всё решено. Всё волнующе неизбежно. Завтра. Уже завтра. Стокин пошёл на выход, попутно рявкнув предупреждение лысоватому детине, подтрунивавшему над новобранцами. Тех, кроме Саоми, было ещё трое, но они собрались поодаль и настороженно перешёптывались, глазея по сторонам. Видать, привели их чуть раньше, но страшных баек они уже наслушались вдоволь. Мельком посмотрев на них, пожалуй, таких же юных, неопытных и несуразных, как он сам, Саоми вздохнул с лёгким привкусом досады внутри, понимая, что всё-таки отличался от них больше, чем сам бы того хотел. А ведь разница между ними была чудовищной, чётко разграничивающей наивное очарование юности и безумие разбитого молодого сердца. Хотя, казалось бы, все трепетали от волнения и страха: кто-то из них по глупости своей ждал приключения, кто-то трясся и, проглатывая слёзы, покрывался мурашками, кто-то цепенел и ждал чужих указаний, но один осознанно и гордо хотел пройти этот путь до конца. Саоми устроил сумку в изголовье, улёгся на бок, рёбрами пересчитывая деревянные дощечки наспех сколоченного низкого лежака. Грубую древесину покрыли тощим слоем соломы, сверху натянули половину большого разрезанного холщового мешка – вот и всё спальное место. Безразлично повернувшись к остальным спиной, он не реагировал ни на размеренные разговоры медленно засыпающих мужчин, ни на оклики его кем-то из новобранцев, ни на всё-таки пришедшего с миской похлёбки Мика. Еду этот белобрысый крепкий парнишка оставил прямо у койки, но Саоми к ней так и не притронулся, словно даже не чувствовал запах пищи и обиженное урчание давно уже пустого желудка. В последний раз он ел сегодня рано утром в тесной и неимоверно тёмной каморке в подвале управления городской стражи, где провёл несколько дней, ожидая своей участи. С семьёй ему разрешили побыть наедине, поговорить, попрощаться. Молчаливая матушка с влажными красными глазами принесла с собой краюшку дрянного безвкусного хлеба– другого уже было не найти – и ещё тёплый горшочек супа из чечевицы, а дрожащая всем телом Айлин вдруг расстегнула шубку и выпустила из-под неё опасливо озирающуюся крольчиху. «Анника», – одними губами бесшумно позвал Саоми, и та ласково ткнулась ему в ладонь усатой мордочкой, но промолчала. – Её хотят съесть уже не в шутку, – печально прошептала Ай. – Зачем? Она ведь совсем крошечная. Жизнь одного маленького зверька не спасёт десяток людей. – Всё так, милая. Юноша вздохнул. Его лицо застыло непроницаемой маской, сухие губы побелели под натиском закусивших их зубов, из-под смятой рубахи на шею поползли пятна синяков: кто-то из стражи распускал руки. Верно, пора было вернуться из сказки в реальность, где животные не разговаривают, дикие звери не становятся лучшими друзьями, их разделывают на шкуры и мясо и съедают, а с драконами ты не оказываешься на одной стороне, не делишь одну постель, – спасаешься от их огня и острых когтей, помня, что они чудовища. – Когда будет возможность, выпусти её около городской стены, она найдёт лазейку, – с надеждой глядя на сестру, попросил он, а зверёк упрямо царапнул его лапкой. Наверное, от вложенных в неё магических сил остались жалкие капли, и говорить Анни больше не могла, ведь в противном случае никогда бы не смолчала, понимая, что её решили спровадить из города для защиты от людей. «То же, что я пытался сделать с Хору, – тоскливой тенью промелькнуло в его мыслях. – Поиграл с драконом, всколыхнул его, разбередил себя». Запертый в каморке, ожидая очередной визит начальника стражи, иной раз с кем-то из пришедших подивиться странному мальчишке чиновников, дни напролёт Саоми думал о том, что случилось с ним этой зимой. Он потерял дом и мирную жизнь, но получил назад свои руки, прикоснулся к заветной мечте, узнал то, что не знали другие, увидел то, что не предназначалось чужим глазам. Он безнадёжно влюбился и жестоко искромсал это чувство вместе с тем, к кому его испытывал. Оно было не к месту, не к этой осточертевшей зиме, но... было бы без неё? Почему Хору так разозлился? Показал истинную суть и бросил его одного в назидание? В отместку за непокорность? Или, быть может, хотел защитить их обоих от нападок, но Саоми принял чужую сторону, не дав навредить людям? А если бы не принял? Если бы позволил тому растерзать их и сбежал вместе с ним из города? Эта мысль была самой горькой и страшной, какой-то бесконечно порочной, но радовало лишь одно – такого не случилось. Саоми настоял на своём, а Хору не посмел, не тронул. Ушёл. С родными он не обсуждал произошедшее даже в последний день, и, хотя в глазах у тех, помимо печали и тревоги, читалось бесконечное множество вопросов, никто так ничего и не спросил о драконе. Может, смущало то, что в обличие человека он запросто смог очаровать их, сбить с толку, сойти за своего? Начальника стражи, седого, жилистого и осанистого мужичка с тяжёлым проницательным взглядом, напротив, инцидент заинтересовал настолько, что Саоми он почти всегда допрашивал лично, пытаясь разговорить его мирным путём. О вражеских деньгах забыли напрочь, в сумке мальчишки нашёлся более интересный предмет. Книга Бальда в чужих руках выглядела почти оскорбительно, как семейная реликвия, угодившая на ярмарочную распродажу. Он медленно листал её, задавая вопросы, на которые Саоми часто не находил ответа, ведь так давно рассказанные наставником истории блекли на фоне всего, что происходило в его жизни, а прочитать книгу самостоятельно парень и вовсе не смог. Было ли это любопытство праздным или Саоми встретил одного из тех немногих, кто был потрясён величием этих существ? Или, быть может, строгий начальник хотел узнать больше, чтобы раз и навсегда защитить людей от древнего чудища? Разгадка оказалась безумнее, чем он мог себе представить. – Так ты, выходит, заклинатель? – На удивлённый взгляд юноши тот ответил раздражённым вздохом и задумчиво побарабанил пальцами по столу. – Снова не понимаешь, о чём я тебе толкую? И как ты только с драконом связался, деревенщина... – Я уже говорил, что не умею читать, господин, – упорно стоял на своём уставший от странных вопросов Саоми. – Я не могу прочитать ни слова из этой книги. – Он не убил тебя и остальных, потому что ты – заклинатель? – с нажимом повторил мужчина. – Можешь усмирить его? Уговорить? Заставить? Здесь написано, что между таким человеком и драконом есть магическая связь. Что это значит? Кто-то вырвал последние страницы, будто хотел скрыть это. Бальд никогда не говорил подобного, и Саоми начинало казаться, что старик рассказывал ему далеко не всё, что знал сам. Откуда знал? Из тех же книг, которые изучил до слепоты, или со времён своих путешествий? Почему он недоговаривал? Боялся обнадёжить и без того обиженного жизнью мальчишку? – Дракона нельзя заставить, если он не захочет чего-либо сам, – стискивая зубы, ответил Саоми и вмиг сделался хмурым, потеряв последнюю каплю интереса к надоевшим вопросам. Верно, надеяться на то, что он оказался тем самым особенным человеком было глупо. Кто он такой, чтобы усмирять чудище? Ни блестящего ума, ни силы, ни, тем более, магии у него отродясь не было. Вопреки сомнениям юноши, страж, кажется, не принимал его слова всерьёз, поэтому в следующую секунду ухмыльнулся, резко захлопывая книгу. – Мы готовим тайные пути отступления из города на случай, если больше не сможем держать оборону. Я знаю, у твоей семьи пока всё не так уж плохо, но имей в виду, если в нужный момент ты не позовёшь дракона и не заставишь его помочь нам, как делал прежде, твоя мать, сёстры попросту погибнут. Если обещаешь вести себя хорошо и слушаться, твоя семья одной из первых попадёт в убежище. Саоми больно прикусил нижнюю губу, сощурил воспалённые голубые глаза под размашистыми линиями печально изогнувшихся бровей. Он боялся и нервничал, понимая, что на него возлагали ложные надежды, но отказать не мог, ведь готов был ухватиться за малейший шанс сберечь семью. – Ты будешь под присмотром каждый день. Для защиты, так и быть, останешься в городе, на равнину не пойдёшь. Пока. Хорошо, что стреляешь из лука, будешь стоять на городской стене с дозорными. – Выходя из каморки, мужчина остановился в дверях, в последний раз окинул его беглым прохладным взглядом. – И не вздумай пытаться обмануть меня, мальчишка. Саоми и не пытался бы, ведь извернуться в таких условиях было невозможно, и осталось бы ждать, делая всё, что от него требовали. Возможно, каждый его день проходил бы под зорким взглядом сурового и справедливого громилы Стокина, возможно, он часами тренировался бы с новобранцами, но стрелял из лука наравне с уверенными воинами. Потом, и правда, торчал бы на городской стене на пару с дозорным Миком, с которым они бы обходили свой участок, всматриваясь в бушующую метелями даль. Изредка его пыталась бы навестить мать, которая каждый раз получала от ворот поворот, поэтому лёгкий взмах её тощей руки над забором стал бы единственной вещью, что могла ещё вызвать улыбку. А по ночам он бы, как сегодня, зажмурившись, с тоской вспоминал тёплые объятья своего дракона и глубоко внутри, в самом сердце, звал бы его бесчисленное множество раз, зная, что он – не заклинатель, не особенный, не тот самый, но надеясь, что его отчаянная ночная молитва далёкими отголосками пробьётся сквозь полные снега тучи, безразличные глыбы гор и зачерствевшую от боли и времени драконью чешую. Не говоря о вечном напряжении и усталости, даже шумящая вдалеке война может превратиться в рутину, узнать о которой Саоми всё-таки было не суждено. В первую же ночь в казармах, стоило ему лишь на жалкие минуты погрузиться в тревожный сон, прозвучал громовой приказ ворвавшегося в казарму Стокина: – Враг показался на развилке дорог напротив восточных ворот! Всем, кто может стрелять, подняться на стену!
