Осколки и оправы

      В последнее время Ронан все чаще обращал внимание на то, что чувствует себя разбитым и может даже самую малость брошенным. Он ни с кем не говорил об этом. Он вообще предпочитал отрицать это, но не так легко обманывать самого себя, особенно если честность это одна из составляющих твоей натуры. Ронан чувствовал это: паскудное, разрушительное нечто, засевшее в глубине его разума и подтачивающее его день ото дня.       На самом деле Ронан знал в чем (ком) причина.       Ронан был осколками грез, что нуждались в крепкой оправе, которая удерживала бы их в хрупком равновесии с миром и самими собой. «Оправа» Ронана находилась за десятки миль от него, умчав из Генриетты на сновиденном, новеньком БМВ. Адам Периш предпочел делить свое время с университетом где-то в Вашингтоне, а не со странным парнем у которого было напрочь отморожено чувство приличия и такта. Ронан действительно не мог судить его, но и спокойно выносить все это тоже не мог.       На самом деле он чувствовал себя паскудно еще и потому, что никого не мог обвинить в своей опустошенности.       Ронану было чертовски мало этих редких звонков, которые зачастую заканчивались неловким молчанием, а потом столь же неловким прощанием. Ронан Линч был человеком действия и в глубине себя искренне считал, что прикосновение может передать куда больше чем слово. Его с Адамом общение по чертовому мобильному напоминало Ронану какую-то нелепую имитацию, вроде секса по телефону или еще какой-нибудь херни.       Ронану надоели грезы, он нуждался в чем-то настоящем. В чем-то, что могло заставить его почувствовать себя цельным.       Ронан размышлял обо всем этом, стоя на внешней веранде дома и мелко дрожа на ледяном ветру, который иглами впивался в его кожу сквозь ткань футболки и спортивных штанов. На дворе был конец декабря, и вся Генриетта погрузилась в какую-то звенящую, предпраздничную атмосферу, которую Ронан чувствовал настолько явно, что предпочел отсиживаться в Барнс, потому что счастливые лица прохожих вызывали в нем чувство иррациональной ярости и отвращения. Так что пока все украшали двери своих жилищ хвойными венками и омелой, Ронан бездействовал и временами сновидел, делая вид, что все происходящее его совершенно не касается.       На самом деле Ронан действительно полагал, что это утро будет точно таким же однообразным, как и десятки других до него. Хлопнувшая где-то в глубине дома дверь говорила об ином. Ощущение чужого присутствия было странным, но совершенно не тревожным. Такое временами случалось, когда безобидные грезы все же пробивались в реальность. Только вот Ронан не думал, что это грезы. Грезы не смогли бы так мягко прикасаться к его спине теплыми ладонями и обводить пальцами острые края чернильного рисунка под его кожей.       На самом деле Ронан совершенно не хотел шевелиться, чтобы не ломать этот момент.       ― Если я тебя сновидел, будет охренеть как затруднительно объяснить это Перишу, ― будничность в его голосе звучала едва ли нормально. Адам хмыкнул так, словно только этого и ожидал. У Ронана не было сил на радость, он просто чувствовал, как тревога последних дней отступает, растворяясь в набегающем тепле чужой кожи.       ― Опал позвонила мне и пожаловалась на то, что ты либо лежишь пластом на диване, либо пытаешься отморозить себе конечности.       ― Теперь понятно, куда пропал телефон. Ставлю на то, что она сначала пыталась съесть его, а потом закопала в одном из амбаров…       ― Ты мог бы рассказать мне об этом раньше. Сам.       ― Придется сновидеть себе новый…       ― Ронан…       ― Что, Периш?       ― Просто будь собой, пожалуйста. От меня ты все равно не спрячешься.       ― Считаешь меня настолько глупым? ― Ронан слабо улыбнулся, кладя руку поверх рук Адама, который обнимал его под грудь, прижимаясь к его спине. На самом деле он знал ответ на этот вопрос, а Адам знал, что он знает и потому просто молчал. Ронан Линч при всей своей рациональности временами был тем еще кретином, но об этом знали только они двое и никто больше.       Адам затянул его обратно в тепло дома, прикрывая заднюю дверь и совершенно не удивляясь тому, что оказался прижатым к ней спиной. Он знал Ронана Линча так, как никто иной и это было ужасным допущением, которое они не стали бы исправлять. Ладони Ронана на его шее были обжигающе холодными, но Адам даже не поморщился, пальцами поглаживая выступы косточек на кистях Линча. Ронан смотрел каким-то странным, одновременно усталым и вместе с тем голодным взглядом, и Адам знал, что этот взгляд принадлежит только ему.       Грейворен принадлежал только ему, и это работало в обе стороны.       ― Ненавижу сраный Вашингтон, знаешь? ― Ронан скользнул большим пальцем вдоль острой скулы и позволил себе положить ладонь на талию Периша, притягивая его к себе и прикрывая глаза тогда, когда Адам обнял его в ответ, устраивая голову на его плече. Ронан кожей чувствовал улыбку Адама, и эта улыбка говорила: «знаю».       ― Это лишь миг, Грейворен. Скоро все будет как прежде.       Ронан вздрогнул, как вздрагивал всякий раз, когда Адам обращался к нему так – мистично и по-генриеттовски плавно. Адам лишился магии Кейбсвотера, но сохранил туманную часть ее где-то внутри себя, и за одно только это Ронан был готов следовать за ним куда угодно, как осколок стремящийся к целостности.