Страх под снегом

Мира Старк худая. Очень. Бран может пальцем пересчитывать её ребра, когда она поднимает руки. Ему ничего не стоит обхватить её предплечье рукой, от чересчур выпирающих ключиц глазам больно, а из-за неестественно худых ног кажется, будто это она сломанная, а не Бран. Мира Старк беременна. Тоже очень. Мейстер говорит, что наследник лорда Старка появится на свет через четыре месяца. Он улыбается своей леди и сообщает, что по всем признакам будет мальчик, а потом просит Брана переговорить с глазу на глаз, но тот уже знает, что он хочет сказать. Мира не переживет роды. Это убьет её. И это даже не предположение, а факт, спорить с которым бесполезно. Бран Старк не может смириться с ним и проводит холодные зимние вечера в тяжелых и неприятных размышлениях, а Мира смеется и помогает сыновьям стюарда стащить с кухни пироги с капустой. Ей как будто бы все равно, что говорит мейстер, что говорит Бран и что говорит её собственное тело. Мира довольна, что род Старков не прервется из-за нее. Да катись оно все в пекло. Мира не может врать самой себе. Она боится. Чертовски боится смерти, боится родов, что в её случае значит одно и то же. Мира ненавидит себя за то, что родилась такой худой и маленькой, что не сможет увидеть своего ребенка, не обнимет сына, не заплетет дочери косички и не научит её драться. Она больше не увидит отца и Жойена, не ступит на плывущий Сероводный Дозор, не побывает в Вольных Городах, как всегда мечтала, нет. Мира умрет в родах, как и большинство женщин до неё. Мира больше никогда не увидит Брана Старка, сломанного мальчишку, который необъяснимым образом заставил её без памяти влюбиться. Глупая девчонка. Мира и не думала, что выйдет замуж за свою первую подростковую влюбленность, да еще и за Лорда Винтерфелла и Хранителя Севера. Многим ли девушкам так везет? Немногим. Наверное, поэтому боги и забирают её так скоро. Слишком много чести для лягушатницы — быть леди Винтерфелла. Миру никогда не учили быть леди и править замками. Её предназначением должно было бы стать охота и прекращение редких стычек между соседями, пока её брат будет управлять Дозором. Возможно, Саллея Маллистер, жена Рикона, лучше подходит на роль леди Старк, чем Мира. Она изменилась. Дело не в ребенке, и даже не в Бране. Она стала другой, не такой девушкой, которой уехала из Дозора черт знает сколько лет назад. Мира постоянно сравнивает себя прежнюю и себя нынешнюю, и не может решить, кто же ей нравится больше. Роль Леди Винтерфелла дается нелегко, но быть Мирой Рид тоже было сложно. Она хочет хоть несколько часов прожить без привязки к именам и титулам, как одичалая, но нельзя. Мира не может позволить себе такой слабости. Она чувствует ухмылки и смешки служанок за спиной, но стоит ей обернутся, как они мгновенно становятся самыми милыми и услужливыми дамами. Эти женщины привыкли к Кейтилин Талли и Джейн Вестерлинг, а те кто их не застал, воспитаны теми, кто как раз успел. Как они, наверное, рады, что дикарка из Сероводья скоро исчезнет из их жизни. Им осталось притворятся четыре месяца. Весь Винтерфелл знает о том, что леди Старк осталось недолго. Нужно иметь водоросли в голове, чтобы не догадаться — Мира выглядит как обтянутый кожей скелет, привязанный к огромному мешку с мукой. Некоторые, содрогаясь, представляют, что будет дальше. Мира порывается написать отцу и Жойену, но здравый смысл подсказывает, что в этом нет никакого смысла. Если бы мать была жива, она могла бы приехать и помочь, но её нет, и Мире некому помочь, кроме выживших из ума повивальных бабок. Она скорее бы доверила себя лягушкам, чем им. Она смотрит в зеркальную гладь пруда в богороще и видит свое отражение. В точности такая же, какой себя помнила, не считая огромного уродливого живота. По мнению Миры, это отвратительно. Ей остается лишь надеяться, что дом Ридов не подведет своего сюзерена, и её сын останется жив.

***

Метель заносит замок почти полностью. Шел восьмой год зимы, и Цитадель обещала еще минимум пять, посылая неутешительные прогнозы о том, что все будет еще хуже. Затушить огонь в комнате теперь значило обречь на верную смерть всех, кто будет там спать, а пустых спален было мало. Их не было — все люди в здравом уме давно попросили укрытие в Винтерфелле. И все получили — лорд слишком боялся за жизни, боялся вновь видеть десятки смертей. Это первая зима в жизни Брана. Он родился ранней весной и успел застать еще немного зимнего снега, но настоящие холода познал только сейчас. Холод сковывал замок, казалось, даже горячие источники должны были давно замерзнуть, и хотя они этого не сделали, в богорощу все равно никто не ходил. Не было дураков. Мира родилась зимой и зимой должна была и погибнуть. Белые полотна снега наводили на неё страх, так что она предпочитала смотреть в стенку, а не в окно. Хотя неизбежное все равно не преодолеть, хотелось выгадать себе еще хоть немного. Мейстер, в последнее время наведывавшийся слишком часто, говорил, что её сын будет вторым Дунканом Высоким, предпочитая не сравнивать его с Григором Клиганом, хотя Мира чувствовала, что он будет больше их обоих. Если выживет. Зима не время для слабых, а доверять мейстеру полностью Мира не хотела. Она безумно хотела, чтобы все это поскорее закончилось. Иногда она слишком торопится с желаниями.

***

Мира знала, что будет больно, но чтобы настолько. Боль была такая, что кажется, будто крики Миры услышали за Стеной упыри и поспешили убраться оттуда подальше. Винтерфелл погрузился в тишину и были слышны лишь леденящие душу стоны. Мейстер и пара повитух суетились рядом, что-то перетаскивая, чем-то звеня и шумно разговаривая. Все началось так внезапно, что толком ничего не успели подготовить и пришлось остаться в какой-то комнате, непонятно кому принадлежащей. Мира стала было осматривать её, чтобы отвлечься от боли, но она была сильнее. Мейстер, отчаявшись, отправил кого-то за маковым молоком, и пока он бегал, казалось, прошла целая вечность. Больше всего Мира хотела видеть Брана. Она понимала, что это может быть последний раз, когда она его видит, так пусть этот последний раз будет, иные его забери. Хотелось обнять его, прижать к себе, как тогда, в снегах и в метели, поцеловать в последний раз и сказать, что она любит его, несмотря ни на что. Глаза слипались, в голове все плыло. Мира лишь едва чувствовала, что кто-то шевелится внутри неё.

***

Казалось, что все вокруг смерзлось и слиплось от стужи, внутренности превратились в кровавую кашицу, а кожа слезла, обнажая гниющую плоть. Мира все еще жива. Если она может это чувствовать — она жива. Смутные очертания предметов становились все четче и четче, пока не стало возможным различить стены и людей. Она все еще тут, в той злосчастной комнате, откуда она недавно кричала во весь голос от боли. Но боли нет. Почему это? Ребенок. Первой мыслью было то, что он умер родами. Мира не чувствовала ничего по отношению к нему. Это было как-то неправильно и даже мерзко, но с другой стороны, все лучше чем замерзать насмерть. — Миледи? — осторожно спросил мейстер, вглядываясь в лицо Миры. Она лишь едва кивнула — не было сил даже говорить, чего уж подниматься. — П-произошла досадная ошибка, — заикаясь, произнес старый мейстер, — это целиком и полностью моя ошибка и я, клянусь всеми богами, старыми и новыми, не замышлял ничего дурного, миледи, — пролепетал мейстер. — Говори уже, — выдавила из себя Мира, борясь с подступающей тошнотой. — Вы подарили нашему лорду двух прекрасных дочерей. Мира долго не могла осмыслить это. Двое. У неё двое детей, хотя мейстер обещал одного. И это спасло ей жизнь, скорее всего. Брану пора отправлять ворона в Цитадель с просьбой прислать нового мейстера. Нынешний, очевидно, уже никуда не годится. Иные бы его побрали, этот дряхлый старик не смог даже посчитать, сколько детей у женщины в животе.

***

Маленькие леди Винтерфелла родились раньше срока и были отправлены под круглосуточный надзор кормилицы. Мира совсем не помнит, как давно — последние недели она совсем потеряла ход времени, но сейчас отчетливо ощущает каждую проходящую минуту. Она все ещё не видела своих дочерей. Мейстер запретил кому-нибудь к ней заходить, потому что зима, а Мира все ещё слишком слаба, чтобы сопротивляться ей. Он заходит раз в день, приносит еду и копошится с нитками и иголками. Мира чувствует, что разорвана чуть ли не пополам, но боль от вечно расходящихся швов даже наполовину не может приблизиться к той, что она испытала несколько дней назад. — Миледи, полагаю, это вас обрадует, — старик торопливо вытирает руки о серый балахон, — еще пара дней, и все будет хорошо. Мире хочется запустить в него чем-нибудь тяжелым, потому что ни одно из его предположений касательно её не сбылось. Он обещал одного сына — родилось две дочери, обещал, хоть и не вслух, её смерть — она все еще жива. Да, последней ошибке она даже рада, но это все равно ошибка. Мира боится за своих детей, которые остались на попечении этого идиота и молится Старым Богам, чтобы Бран не оставлял её девочек.

***

Повитухи утверждают, что они абсолютно одинаковы, но Бран поражается их глупости — его дочери совершенно разные, это видно даже не всматриваясь. У одной серые глаза, а у другой зеленые, носы разные, а про подбородки и говорить нечего — сходство можно заметить если только сильно долго смотреть. Бран не знает, как вести себя с детьми. Он сам был почти младенцем, когда родился Рикон, и ничего не помнит. Это странно — смотреть на тканевые свертки и пытаться осознать, что это твои дети. Когда-то давно Теон сказал ему, что у него никогда не будет собственных детей. Тогда маленький Бран не верил ему и постоянно переспрашивал Робба, на что тот осторожно и грустно отвечал, что Теон прав, но он не должен расстраиваться. Бран думает, что если у него когда-нибудь родится сын, он назовет его в честь брата, но тут же мысленно ругает себя, потому что Мира все еще не может даже выйти из комнаты. Служанка сопровождает заметно похудевшую и осунувшуюся леди Старк к нему лишь через три недели. Мира выглядит… серой. Ее волосы растрепанные и тусклые, а кожа по цвету напоминает сухой пергамент, но Бран все равно думает, что она красивая. Им давно не требуется слов, чтобы общаться, и проходит едва ли не полчаса, прежде чем Мира произносит всего одно слово: — Джиана. — Кейтилин, — отвечает ей Бран и удивляется, почему до этого он так долго думал над этим. За стенами замка опять начинается вьюга, но теперь лорд Винтерфелла уверен, что все будут в безопасности.

***

Джиана старше своей сестры всего на несколько минут, но начинает вести себя как «старшая» как только ей объяснили, что значит это слово. Она бойкая и неугомонная, вечно норовящая куда-нибудь залезть, несмотря на свои два года. Кейтилин тихая и скромная, предпочитающая общество своей няни, нежели компанию сестры, и это так сильно напоминает Брану его собственных сестер, что невольно наворачиваются слезы. Он вспоминает, как мать рассказывала Сансе о том, что она стала чувствовать себя более или менее уютно в Винтерфелле лишь после того, как родилась Арья, и понимает, что совершенно не разбирается в женских проблемах. Однако Мира теперь снова девочка из Сероводья, несмотря на титул леди и двоих дочерей. Как будто Джин и Кет — это то единственное, что было ей необходимо. И да, Бран все ещё в этом не разбирается. Джиана выныривает из-под деревянной балки, чуть не врезается в каменное ограждение и подбегает к родителям. — А у Бет родился брат! — торжественно объявляет она, немного сконфузившись при более чем спокойной реакции, — Я тоже хочу брата. Кет слишком скучная, это нечестно! — Джиана топает ногой и возмущено фыркает. — Обещаю, мы подумаем над этим, — смеется Бран, наблюдая как дочь несется в сторону комнаты сестры. Мира отвечает на его вопрос, прежде чем он успевает его задать. — Для начала мы дождемся лета, — мягко произносит она, — а потом лишь воля богов. Бран кивает и поворачивается к окну. На мгновение — или ему кажется — в небе мелькают белые крылья. «В Винтерфелле всегда должен сидеть Старк», — думает Бран, ощущая руками деревянные подлокотники отцовского кресла. Оно нещадно истрепано временем, но по-прежнему вселяет уверенность и заставляет чувствовать себя защищенным. Как и все, что теперь есть в замке. Спустя столько лет Винтерфелл наконец-то тот же, каким Бран его помнил. Тот же каким его знал Север. Место, которое станет родным домом для нового поколения Старков.