После

Майк сидел в кресле-качалке. Точнее, он почти лежал. Спина в последние пять лет болела ужасно, и боли эти нельзя было перебить анальгином или другими лекарствами. Эта боль исходила не из тела - из души, из мозга. У него не было никаких опухолей, и раковые клетки не нашлись в его стареющей, вяло перемещающейся по венам крови. Эта боль была иного рода. Иного происхождения. Поражены были не нервные клетки, а воспоминания. Майк часто сидел и перечитывал свои заметки давно минувших дней. И каждый раз он упорно дочитывал до конца, несмотря на сложности. Они заключались вот в чём: как только он подходил глазами к именам, названиям мест или другим точным и определяющим словам, то буквы расползались, сливались в непонятную массу, но на следующем слове фокус возвращался обратно. Мысли, которые он обдумывал, когда был ребёнком и когда созывал старых товарищей в город, не хотели возвращаться в стареющее сознание. Не самостоятельно, как они возвращались в 1985, ни насильно, при попытках Хэнлона прочесть записи. Иногда он задумывался, почему это произошло? Почему именно они всемером (он не помнил имён, фамилий, только количество) должны были сделать это? Сделать что? Майк не помнил. «Канализация», «трубы», «храм», «трупы» - эти слова всплывали иногда во снах, беспокойных стариковских снах, как иной раз ветка, брошенная в бурную реку, поддаваясь потокам, то ныряет, то резко выныривает на поверхность. Он, качнувшись, перевёл свой взгляд, теряющий остроту только при чтении дневника, на город. На то, что от него осталось. Дерри. Дерри. ДЕРРИ. Город-призрак. Город стариков. Город без молодых. Город без ядра. Город – кормушка для Него. Последнее не было верным. Дери был когда-то кормушкой, а сейчас уже просто развалюха. Часы, из которых вытащили все шестерёнки, все до одной, и осталась лишь коробка со стрелками и циферблатом, и то довольно потрёпанным. Наводнение, землетрясение, буря – чем бы не было случившееся в 1985 году, это было Его гневом. Его страхом. Майк отдалённо осознавал, что они победили Его. Уничтожили. Не оставили раненым, как в 1958, а добили в Его логове. И Его, и Его детёнышей. И теперь Дерри умирал. Точнее, город умер вместе с Ним. Ещё точнее, город всегда был Им. Оно было городом. Оно пришло на Землю (Майк знал, как, но забыл) и поселилось здесь. И не был Дерри построен на Его землях – Оно само построило Дерри. Оно само создало такой образ сознания и мышления местных жителей. Как ещё можно объяснить то, что все мужчины участвовали в расправе над шайкой гангстеров? Как можно объяснить, что люди спокойно пили пиво, пока за их спинами, в соседнем, даже не огороженном зале, дровосек расчленял людей? Как можно объяснить, что те, кто создали «Деррийский Ку-клукс-клан» не были арестованы за то, что уничтожили целый бар, предав огню всех, находившихся там? Насилие пропитывало Дерри. Как радиация в местах залежей металлов действует на людей, живущих над этими залежами, так и Оно действовало но население Дерри. Никого уже не удивляло, сколько людей погибло при взрыве на Чугунолитейном заводе, при пожаре в «Тёмном местечке», при расправе в «Серебряном долларе». Никого не удивило, что двенадцатилетний мальчик принял на себя всю вину за смерти детей и своего собственного отца в 1958. Оно питало человеческую жестокость и само питалось последствиями этой жестокости. И эта безжалостность была ядром Дерри. Центром этого забытого Богом (но не забытого Черепахой) мирка в штате Мэн. Теперь ядро было уничтожено, все те, кто мог уехать из города, уехали, и здесь остались лишь те, кому некуда было податься. Майк мог сбежать отсюда, но не хотел. Единственный, оставшийся в этом Аду по собственному желанию. Он сидел в кресле-качалке, когда его сердце неожиданно остановилось, прекратив отбивать привычный, по-стариковски медленный, ритм. Он не почувствовал, лишь понял, что умер. Перед тем, как это произошло, он увидел, как к его дому подходят ребятишки. Лет по одиннадцать, двенадцать – не больше. Это было абсурдом, в городе не было никого, младше сорока лет, но дети уверенно шли к Майку Хэнлону, старику, который умрёт через пару секунд. Он умер, но продолжал видеть. Видел, как один парень вечно поправляет свои очки (с чего он молчит?). Другой неуверенно перебирает свой ингалятор (астма) в руке. Третий натягивал свою футболку (а где же привычный мешковатый свитер?) на толстый живот, но эта картинка совсем не вызывала омерзения. Четвёртый похлопывал себя по заднему карману, в котором что-то (заметки про птиц) лежало. Единственная девочка в этой кампании заделывала волосы в конский (ярко-рыжая копна) хвост. И шестой, он стоял впереди всех. Майк знал этого мальчика. Его волосы были неаккуратно уложены (вскоре нечего будет укладывать). Его имя всплыло неожиданно. Не так, как возвращались воспоминания в 1985, резко, причиняя боль, а медленно, как накатывают на песчаный берег волны. - Ёлки-палки, мистер Стог! – голосом негра Джима окликнул Майка Ричи Тозиер, - Ты стал таким старым, мистер Стог! Что с тобой? Это и есть старость? - Она самая, - ответил Майк. - Майк, ты выглядишь ужасно, - безапелляционно сказал Стен Урис, – Хуже, чем старый еврей. - Именно так, - ответил Майк. - Где твои кучерявые волосы? - удивился Эдди Каспбрак и даже использовал ингалятор, - Почему они белые? - Их забрал возраст, - ответил Майк. - У тебя такой живот, что у меня меньше, - засмеялся Бен Хенском, пару раз стукнув себя по этой части тела. - Здоровое питание не для меня, - ответил Майк. - Но я по-прежнему тебя люблю, - улыбнулась Беверли Марш. - Я тоже тебя люблю, - ответил Майк. К Хэнлону подошёл Билл. Он посмотрел на старика и протянул ему руку. - Мы ттебя ужже зззаждались, Майк, - имя Денбро проговорил чётко, как будто выстрелил его в воздух, - Ппошли ссс нами. - Конечно, Большой Билл, - ответил Майк. Он вскочил на ноги, которые ощутимо укоротились. Волосы, он чувствовал это, почернели. Ему вновь было 12. Не 40, не 25, а 12. В этом возрасте он познакомился с Неудачниками. В этом возрасте он прибежал в Барренс, спасаясь от Генри. В этом возрасте он принёс старый альбом его отца, чтобы показать на фотографиях клоуна. Именно в этом возрасте он испытал женщину. Этот год был не переломным, но значимым. Самым значимым за всю жизнь. Тогда он обрёл друзей. - Ккуда идём, Эдди? – Билл кинул на того вопросительный взгляд, хотя уже знал ответ. - Вниз. Майк взял Ричи за руку. Тот взял за руку Беверли, и так далее. Когда они создали эту живую цепь, Эдди повёл их. Они шли недолго, пока Майк не понял, что его уводят из этого мира. Но не в тот, куда утаскивало своих жертв Оно. Это было другим загробным миром. Не макрокосмом, а чем-то другим. И Майк был уверен, на этот раз эта сила добрее, значительно добрее Его. Его противник, Его противоположность. Если бы Майка уводило Оно, то образы его друзей были бы другими. Во-первых, все они были бы взрослыми. Стен Урис бы был весть мокрым, голым, с порезанными венами. Эдди бы зажимал левой рукой плечо – там, где была вырвана его правая рука. Билл держал бы в своих руках собственную голову – её отрезало капотом его же автомобиля в страшной аварии. Ричи бы весь посинел от холода, его губы дрожали – однажды диск-жокей напился в баре со своими друзьями, отдыхая в Альпах на зимнем курорте, вышел на улицу и заснул в сугробе. Бен и Беверли держались бы за руки – они переплели пальцы, когда пилот самолёта, на котором они перелетали Атлантику, сказал, что машина падает. Но Майк не знал, как они умерли. В случаи Стена и Эдди он забыл про подробности. Только помнил, что их обоих Оно погубило во второй раз: Стен не вернулся в Дерри, Эдди не вернулся из него. Майк вообще забыл про них. Имена, отличительные приметы – всё. Только смутно помнил, что один мальчик чем-то болел и постоянно пил лекарство. Только теперь он будто бы заново узнал – Эдди Каспбрак страдал астмой и пользовался ингалятором. А меж тем они шли по туннелям. Но это были не те туннели, в котором дети обнаружили тело Патрика, останки работника очистительной компании. Эти проходы были сухими, от стен исходил голубовато-белый свет, бывший приятнее и мягче, чем тот, что был у Него. Никто не спрашивал Эдди, куда он ведёт. Все верили компасу в голове паренька, все верили голосу Черепахи. В конце туннель расширился, и Неудачники вышли на полянку. Это был Барренс. Но не тот, где жило Оно. Не тот, где пропали несколько детей, и нашли несколько трупов других детей. Не тот, где Генри пытался найти их штаб. Это был другой Берренс, где они играли, строили запруду, потом рушили её. Где играли в войнушки, где под мостом прятали своё оружие, когда неохота было тащить их домой. Это был Барренс, где они порезали руки и на крови поклялись вернуться сюда. И они вернулись даже вопреки смерти. Здесь пахло чем-то знакомым, но никто не мог вспомнить, чем. Майк подумал, что это запах старых страниц их архивов его отца. Беверли подумала, что это запах чернил, которыми Бен написал ей хайку. Билл подумал, что это запах парафина, каким он обработал кораблик младшего братика. Стен подумал, что это запах красного кардинала, которого он за все свои годы так и не увидел вживую. Эдди подумал, что это запах лакрицы, которой потчевал его аптекарь мистер Кин, когда рассказал про плацебо. Бен подумал, что это запах, который витал в стеклянном проходе между детской и взрослой библиотеками. Ричи подумал, что это запах Сильвера, на котором Билл так часто катал своего друга. Но они ошибались. Так пах дым, исходивший от зелённых веток, которые ребята бросали в огонь, чтобы вызвать у себя видения. Они все, не сговариваясь, не удивляясь, спустились в их штаб. Тот оказался целым и невредимым. Ребята сели на те же места, как тогда, в 1958 году. Молчание было уютным, они могли бы начать разговор на любую тему, но слова были лишними. Они понимали друг друга без слов. Неудачники просидели так очень долго, а может мгновение, прежде чем Большой Билл открыл рот. «Нельзя быть осторожным на доске, дядя», - вот что он хотел сказать, но его губы раскрылись, язык начал движение, и в воздух была выпущена совсем другая фраза: - В почтовый ящик в день рождения попали письма приведения. Но все услышали разное. До кого-то дошло: «Это всего лишь Глаз! Глаз!», до кого-то: «Я верю в полярную сову! Я верю в золотого орла!». До кого-то: «Покажи мне, как надо летать». Но слова были неважными. Оно ушло. Они убили Его. Они заслужили покоя. Как вдруг кострище, откуда до сих пор валил дым, на миг обрёл облик Черепахи. И вместе с дымом до детей донеслись слова, сказанные Черепахой: - Сынок, ты действительно хорошо поработал.