Апельсины и Васильки

Натан, по-турецки закинув ноги, сидел на скрипучей кровати, закутавшись в плед и уличную одежду. Окна и двери были плотно закрыты, в щелях красовались разноцветные рваные тряпки. Изо рта вырывались облачка белесого пара. Согреться не удавалось совершенно, как будто даже собственное тело отказалось дарить тепло. Отопительная система в один прекрасный момент отказала, словно так и надо: окончательно проржавели трубы и батареи. Пока отремонтируют, пройдет неделя, а ее придется проводить без тепла. В лютый — почти минус сорок — мороз. Впрочем, интуиция подсказывала, что он не заболеет и не умрет, выбьется в невероятный мир людей. Хотя смерть его знает! Не умер во младенчестве, может умереть и сейчас. Это правда жизни. Ноги затекли. Постаравшись их чуть передвинуть, он вызвал неприятный для ушей скрип. Пружины, впивавшиеся в тело, хоть и не выступали из матраца, но чувствовались, только проведешь по кровати рукой. Хоть на худую подушку сядь, хоть на что — все равно от них не денешься. Постель потрескивала от нестерпимого холода, медленно, но верно заледеневая. Вечером мальчишки обещались выкрасть у нянек-омег печку, чтоб погреться, а Натан — найти топливо да спички. Такого у парня было в запасе, правда, вместо привычных дровишек придется использовать газетную и книжную бумагу и сухие листья из омежьего гербария (добыть его не стоило Натану ничего — сам же омега). Осталось только представлять мерно разливающееся по телу тепло и яркие всполохи танцующего пламени. Какая разница, что за это сулит немалое наказание? Натан с радостью возьмет всю ответственность на себя — пусть бьют, пусть заставят работать, но он не позволит, чтобы радость детдомовских кто-то испортил таким вот способом. Сам он к наказаниям привычен, ибо вечно приходится кого-то выгораживать. Пусть он прочувствует всю эту боль, только бы ее не чувствовали другие. Почему-то когда наказывали остальных, совесть причиняла такие страдания, что самому принять порку захочется с первой секунды. Да и наказания назначали за несущественные мелочи, против чего омега и стоял. Дверь скрипнула, и через нее хлынул поток малолетних сирот. Все были в зимнем, обнимали себя и друг друга, кто-то еще и пледом укутывался. Карие и голубенькие глаза с надеждой взглянули на Натана, ребята подбирались все ближе. Заговорить или присесть на кровать не решался никто до определенного момента, врезавшегося в их память на всю жизнь — парень кивнул, постучав по насиженному матрацу; за ладонью отозвались пружины. Но какая разница была осчастливленным ребятишкам? Они отморозили себе носы, пальцы, ладони, ножки, глаза слезились от постоянного холода, а тут им предлагают бесплатное человеческое тепло! С такой просьбой не придешь ни к нянькам, ни к учителям, ни к старому бете-эконому, тому еще скряге. Они-то будут греться у своих печек или главного камина, а детям не дадут ничего. «Ха, пусть мерзнут, зато работы будет меньше!» — казалось, они думают именно так. — Давайте, заползайте, заползайте. Ник, ну у тебя руки синие! Давай сюда, я тебе разотру. Эй-эй, ребята, трите руки, носы, об меня грейтесь, давайте. Потерпеть недолго осталось, — шептал из-под шарфа Натан, грея небольшие ладошки в своих руках. Только бы Берт и остальные побыстрее принесли чугунную печку сюда. Тогда тепло — слава богам! — коснется обледенелых тел. Можно не сомневаться, в комнате все приютские поместятся, всем хватит живительного огня, учитывая, что некоторые уже не поднимутся с кроватей. Пусть земля им будет пухом, а следующая жизнь — раем. Живых осталось тридцать в огромном сиротском приюте, рассчитанном на пятьсот человек. Сироты дохли здесь, как мухи. Нужно поистине стальное терпение и отменное здоровье, чтобы выползти из этого ада к восемнадцати годам. Поэтому «старожил» здесь было немного — всего-то пять: Натан, Берт, Рик, Алек и Остин. Первые трое дожили до семнадцати, последние — до пятнадцати. Остальные ребята из приюта были малыши лет до семи (брошенным младенцам выделили даже отдельное крыло). Действительно хорошо смотрели только за совсем крохами, им смерть пока не грозила. Однако остальным детишкам… вполне. Натан бы сам их принес, но как он бросит здесь остальных? Слишком сложный выбор, только сердце болит сильнее. — Затихните, — прохрипел вдруг омега, расширив от удивления и страха глаза. Кто-то шел по коридору. Нет, вряд ли Берт: нельзя так легко идти по скрипучему полу с тяжеленным чугуном в руках. В сердце закралось сомнение. Что-то не так. — Кто-то идет. Наш ли? Дети тут же перестали переговариваться и ерзать по кровати, застыли точно статуи и только тихо дышали, боясь чужого приближения. Если это будет кто-то еще, кроме знакомых «старожил», им несдобровать. Давно наступил комендантский час, поэтому их тут же разгонят по кроватям и заставят раздеться до нижнего белья, а это верный путь к смерти. Возможно, они так сильно шумели, что теперь какой-то учитель или кто еще решил разобраться? Если это действительно так, то пусть спать и гонят! Заслужили, смерть быть с ней, пытку. А если нет… то пусть взрослые горят в аду! Ребята после смерти лично приготовят им ковши с кипящим маслом. Этот кто-то на секунду остановился. Похрустел суставами и затих, будто прислушиваясь. За окном гаркнула ворона, торопливо хлопая крыльями. Загудела луна, смешиваясь с редким дыханием сирот. Тикали ходики. Мебель кряхтела от мороза. Никакого скрипа, сопения и гула. Только снаружи веселился ветер, туда-сюда гоняя снежную пыль. Могло показаться, что воспитательный дом заснул. Но проведешь ли такой тишиной наученного горьким опытом воспитателя? Ага, как же. У них имелись свои методы воздействия. Впрочем, не поддашься, не обнаружишь себя хоть звуком — выиграл, делай, что хочешь. И приютские собирались победить в этой битве. Вызов принят, игра началась! — Спите? — Никто и бровью не повел. Как можно так неумело вести эту игру в кошки-мышки? Или… О, если это новенький, то ребяткам нехило повезло! Значит, он прямо сейчас и уйдет, не услышав ни звука. Просто прекрасно! До такого прекрасно, что хотелось выдохнуть полной грудью и опять зашептаться, не обращая внимания на присутствие постороннего. Ник уже порывался, но… резкая рука Натана закрыла рот, отрезав всяческие попытки сказать что-либо. До омеги быстро дошло, что это не более чем уловка. — Не повелись? — Ответом снова была тишина. — А я так надеялся! Совершенно сказать нечего… Ну уж ладно, я так устал, поэтому творите, что хотите. Но завтра с утра я буду осматривать комнату. Можете подготовиться, если хочется. Предупрежден — значит вооружен. Воспитатель ушел. Кажется, что кончилось все очень быстро? Как правило, так всегда и получается. Либо ребятня проигрывает с первой реплики, либо воспитателям лениво идти дальше второй провокации. Нет, конечно, иногда такие баталии идут минут двадцать, тридцать, больше часа не выдерживал никто, но исключения из правил всегда проявляются редко. К счастью, сегодняшние дебаты длились не более двух минут, а то бы детдомовцы заледенели в край, не двигаясь на таком морозе. Может, их просто пожалели, может, что-то еще… Впрочем, не пойман — не вор. Что сильнее этой прописной истины? — Теперь он точно скрылся, — шепнул Натан, прислушиваясь к скрежету половиц. — Можете больше не бояться. — А кто это был? — Учитель мой. Стэнли Блэк. Он классный мужик, но придирчивый до ужаса и весь из себя правильный такой, идеальный. Последнее особенно бесит. Уподобляется здешним бетам и нянькам, которым только и дай, что выставить на показ свою «невинность» и полить грязью таких, как мы. Я вообще у них ходовой предмет споров. Начинают за здравие, заканчивают за упокой, — ребята глянули на него с немым вопросом. Пришлось объяснить: — Сначала вроде как бы говорят, что я нормальный, но надо привить хотя бы основные нормы поведения, бла-бла-бла, а под конец столько о себе наслушаешься, закачаешься. То урод, то… в общем, еще что-то. Стой-ка, — парень захлопнул рот и вновь прислушался. Шаги и шарканье чего-то тяжелого по полу приближались к двери. Ну наконец-то! Берт и компания с печным отоплением. Натан тут же наклонился под кровать, длинными руками проникая под матрац, чтобы достать топливо. Туда он засунул разорванные газеты и журналы, порванные старые книги для детей, его книженции, где омега оставил сушеные листья клена, дуба и липы, а также парочку цветов цикория, которые он сам когда-то решил сохранить. Нет, расставаться было не жалко. Конечно, просто выбросить бы он не смог, но ради благого дела стоит пожертвовать такой мелочью. Человеческая жизнь важнее и дороже всего на белом свете. Он верил в это. Старая дверь отворилась, впуская «старожил» во всей красе: в зимних пальто, шапках, шарфах чуть ли не на глазах и тонких пледах, под которыми приходилось спать. Алек закрыл за ними дверь, пока печь протаскивали внутрь. Наш омега не счел нужным говорить об утреннем визите Блэка. Разве сейчас мало проблем? И как они будут с утра волочить чугунку назад, если к рассвету в этом доме все до смерти чутко спят? Правильно, никак. А скажи им, начнут заморачиваться, трепать себе нервы, в итоге так ничего и не решив. В общем, нет никакого смысла. А так Натаниэль возьмет вину на себя. Карие глаза почти спокойно переносят боль. — Итак, — заговорил Рик, взяв в охапку бумагу, — начинаем жечь! Все, чего было горючего, закинули в топку. Натан полоснул спичкой по наждаку, и крохотный рыжий огонек озарил комнату, затмив своим светом даже лунный, что лился из правого окна. Секунду он еще догорал на воздухе, а потом затопил свечением печь. Из небольшой трубы повалил серый дым. К счастью, стены здесь были тонкие, поэтому крепким кулаком альфы продырявить одну из них не стоило ничего. В соседней комнате никого не было, так как все жители третьего этажа находились здесь, окно открыто — что может быть лучше? Достаточно приставить трубу к дыре — проблема с дымом будет решена. Осталось только решить кое-что. — Берт, сколько еще осталось детей? — Нисколько. Двое померли в койке, остальные и так в тепле. Мы к ним заходили, когда искали. Так что сиди и грейся. Не стоит пока думать о грустном, — и, будто специально, альфа ухватил Натана за плечи и придвинул поближе к себе и печи. Здесь о смерти говорили просто, без лишних эмоций и слез. Разве можно в прошлом что-то изменить?.. Омеге было радостно смотреть на огонь, на его редкие, но врезающие в память всполохи, на его тонкий усыпляющий свет и чувствовать, как по телу медленно разливались нега и дремота. Натан беззастенчиво положил светловолосую голову на ближайшее сильное плечо и заснул, не боясь завтрашнего неизбежного наказания. Да и какая разница? Главное, что сейчас хорошо, а что завтра, то действительно завтра. *** Буря свистела на улице. Комья снега взлетали и кружились, подгоняемые могучим беспокойным ветром. Перед глазами встала белесая пелена. Голые деревья косились под напором метели, от многих отлетали сучья, если не куски самих стволов. Мелкие и слабые деревца вылетали с корнем, поднимая за своим падением столб снежной пыли, еще больше закрывающей обзор. Вдалеке виднелся трясущийся фаэтон. Никакому врагу не пожелаешь оказаться в такую бурю на улице. Лютый мороз больно обжигает кожу, снег сквозь неплотное окно летит прямо в пассажира, заползает за спину, в нос, рот, под рукава. А извозчик и вовсе сидит на козлах, с ног до головы облепленный белыми перьями. Оставалось только молиться богам, чтобы они быстрее добрались до дома или поместья. Фаэтон скрылся за цепочкой морозных узоров на стекле. Какие-то петли, цветы, завихрения и витиеватые снежные линии обрамляли огромное окно в его спальне. За ним трепыхались вишневые шторы, больше получаса ожидающие возвращения молодого господина в кровать. Ему же совершено не хотелось спать. Метель будила в душе смутные отголоски звериного начала, которому молодой Альберт был бы не прочь поддаться. Весь этот огонь внутри, бесконечная сжигающая страсть, рык освободившегося сознания — все, может, слегка романтические представления о звере будоражили воображение молодого альфы, привлекали неординарностью и за милю ощущаемым запахом свободы. А кому не захочется отпуститься, порвать ржавые оковы и прутья давно выставленной клетки? Альберт прислушался к мерному тиканью часов. Вздохнув и потерев усталые глаза, молодой господин покинул территорию окна. Вишневые шторы ликовали, шурша. Он еще раз глянул на небольшие ходики и чуть слышно охнул: пять часов утра, а на улице светло будто днем! Это истинно поражало. Но больше, что хоть глаза болели и щипали, мозг был взбудоражен предстоящим днем и совершенно не представлял, как бы заснуть снова. Что ж, значит, надо чем-нибудь заняться. Улыбка тронула уголки тонких и розоватых губ. Альберт потянулся, сцепив пальцы замком и вывернув руки вверх. Приятная боль охватила славно поработавшие мышцы. Спустя двадцать секунд, может, больше, он опустил руки и, шумно вдохнув носом, отправился к лакированному и низенькому шкафу из красного дерева. Когда молодой альфа потянул за позолоченную ручку, дверка не без скрипа отворилась. Достав первый попавшийся под руку костюм, Альберт так же тихо закрыл шкафчик, чтобы не наводить шума. Во дворце все, кроме прислуги, еще спят. Поэтому зачем привлекать к себе лишнее внимание, когда его и так хоть отбавляй? Всем бы подлизаться, услужить, польстить, как будто придворные неспособны на нормальное общение. Почему они не видят в нем простого собеседника? Ну да, конечно, он же принц. Зачем к нему относиться, как к обычному человеку? А ведь этого он желал больше всего, потому что он сам никогда не судил о людях по положению или кошельку. Хоть со слугами удавалось выстроить неплохие отношения, завязанные на чем-то большем мнения света. — Звенит январская вьюга… — пропел он, снова оглядываясь в окно. Через кусок, неприкрытый шторами, виднелось, как буря все поднималась и поднималась, не оставляя ни шанса бедным путникам. Или беднякам. Им, верно, худо совсем: неплотные окна, тонкие стены и отсутствие отопления. Конечно, в императорском дворце тоже не грелись батареи из-за поломки, но в каждой комнате топили камин. У них же огонь разжигать было негде. Так ему и хотелось сказать: «А как же принцип равенства и братства?» Ага, конечно, так его и послушали. Сильным мира сего не все равно только на себя, а на тех, кто дохнет на улицах без крова и еды, плевать. Казалось, что только Альберт из всего дворца ходил по улицам и раздавал еду, слушая все жалобы народа и подмечая для себя. Его, кстати говоря, несколько поражала философия жителей страны. Они более чем уверены, что император не мог ввергнуть их в такое положение, все виноваты чиновники, ничего ему не доложившие, а правитель, только узнай об этом, тут же все исправит. Тем временем альфа уже оделся и выбирал для себя книгу на высоких полочках стеллажа. На нем был обычный черный костюм с серебристым жилетом и белой рубашкой, на шее повязал серый платок. Зачем вообще какая-то вычурность в нарядах, когда можно обойтись простотой? Да, Альберт натурально не понимал нынешних людей, все больше и больше стремящихся к роскоши в нарядах, а особенно омег, которые сначала отвоевали право на ношение брюк, а теперь заворачиваются в балахоны, отдавая дань уважения юбкам. Так и хотелось сказать: «Что?» Коротко, но предельно ясно. На глаза ему попалась «Темная Башня». — Ну, почему бы и нет, верно, Эдвард Д'норе?* *** — И зачем ты это делаешь? Бета ходил по комнате, постукивая ивовым прутом по ладони. Вьющиеся коричневые волосы смялись под покосившимся на голове цилиндром. Сиреневый сюртук подобрался наверх, и его золотая пуговица расстегнулась, отлетела от напряженной и глубоко дышащей груди. Шейный платок развязался, слетев набок. Мужчина весь выглядел каким-то помятым, усталым, в его глазах угасал огонь то ли былой радости, то ли прошлого гнева. Меткий зеленый взор с показным презрением и только проскальзывающими нотками радости устремился на распластавшееся тело юноши. Натан лежал под бетой, на полу, хрипя и харкая кровью. Он тянул руку по плитке, цепляясь ногтями за швы, залитые багровой жижей. Тело и голова отзывались острой болью, чей импульс напоминал стрелу, точно попадающуюся в цель. Это тебе не приятные иглы в мышцах после суровой тренировки: руки, спину, бедра при малейших усилиях тянет, а на них хочется надавить еще, дабы прочувствовать каждую невидимую клетку тела. От нынешней боли возникало желание уйти, нет, убежать. Картинка тяжело собиралась перед глазами, и в секунду рассыпалась вновь. Изрезанная красными полосами спина горела огнем, капающая из ран кровь только подливала масла в это невидимое пламя. Задница… Натан вздохнул, силясь забыть. Вот только о ней, очаге всех ощущений, болезненных и не очень, сейчас вспоминать не стоило. Пусть останутся пронзительные стрелы, но мыслей хватит. — Мне повторить? — голос директора был спокоен и тверд, хотя ощутимо нажал на последнее слово. Ему некуда было спешить, но надо же поддерживать дисциплину и ненависть в слабом существе на полу. — Н-н-нет… Я… — Натан сглотнул. Скоро боль пройдет, скоро пройдет, а пока нужно говорить, чтобы не досталось больше. — Я не хочу, чтобы кто-то еще почувствовал ту же боль. Никто не заслуживает подобного. И… Бета поневоле улыбнулся. Его радовало то, что хоть какого-то ребенка из доверенных ему Богами удалось воспитать как порядочного человека. Мало кто из людей в нежном возрасте способен выдерживать испытания болью и выносить из наказаний урок, а омега этот мог: слишком рано стал взрослым и увидел жизнь во всей своей серости и нищете. Вертящиеся вокруг него жестокость и моральные страдания, верно, сформировали каркас его личности. Душу осталось только наполнить, в чем отлично помогали две вещи: школа и наказания. Сначала на него просто спихивали вину, потому как видели, насколько часто наказывают Натана, а потом он брал ее сам, подставляя плечо несправедливо осужденному. Или справедливо. То было неважно. — Ад тебя правильно воспитал, мой мальчик. — Но верно ли он воспитал других? — Натан поднялся на руках и, заглянув в чужое лицо, продолжил: — А что вы скажете о тех, кому боль и приют поломали жизнь? У которых нет будущего просто потому, что они не хотят жить? У кого сердце горит только тогда, когда заговоришь с ними о суициде? Они ведь питаются только страданиями других. Самые одинокие в этом аду. У меня есть вы и моя боль, я не чувствую себя одним в огромном мире. Даже если я и одинок, я способен выжить хоть так, потому что мне есть, ради чего. А им? Нет. Почему вы не пробовали помочь и им? Это нечестно! — Боль умеют терпеть не все. А если терапию и начинать, то в раннем возрасте. У тебя была другая ситуация: ты был сломлен, но насилие и боль вытянули тебя из омута прошлого. А их — наоборот — надломит твое лекарство. — Я не об этом говорю, — его глаза заблестели. — Им нужен кто-то, чтобы не чувствовать одиночество. Разве вы, как самый нормальный из всех здешних, не могли?.. Бета помотал головой. — Не мог. Вряд ли любое человеческое сердце может вместить в себя больше, чем нескольких человек. Да, я, наверное, черств и эгоистичен, но умею рассчитывать свои силы. Научись и ты, иначе не выживешь. Будешь слишком альтруистичен, тебя погубят, высосав до капли душу, слишком эгоистичен — общество посмотрит на тебя с высока и убьет. Найди для себя заветную середину. Натан не был с этим согласен. — Это будет противоречить моей душе. Если ты готов помогать другим, то, будь добр, до конца, если нет — не помогай никогда. Третьего не дано. Таков мой закон. — А знаешь ли ты, почему добрые люди так часто становятся злыми? — бета присел на корточки и повернул чужой подбородок так, чтобы заплывшие глаза смотрели прямо на него. — Потому что об их душу вытирали ноги. Я не хочу тебе такого будущего. — А это оттого, что у этих нет стержня внутри. Сильного никогда не растопчут. И чего это вы так печетесь о моей жизни? Что, уже надоел совсем? — Натан усмехнулся, принимая из рук директора бумажку. Конечно, он не ожидал, что его так скоро выпрут из приюта. Впрочем, немудрено: разорился, бедняжка, приютец, нужно закрыть, пока столько денег в трубу не утекло. Нет-нет, не думайте, что Натаниэль относился к этому как-то плохо. Он другого не понял: а как же детдомовцы? Куда им без нужного образования и денег? Их же, отбросов таких, никуда не возьмут. Хоть бы похлопотали над малышней. — Значит, выгоняете? Хорошо. Когда уходить со всеми манатками-пожитками? Ауч! — Будь так добр, чтобы через несколько дней тебя здесь не было. — Конечно-конечно. Но… последнюю просьбу можно? — Сколько угодно. — Тогда… дайте нам ту печь, которую мы вчера взяли на ночь. Неправильно это, когда за жизнь и ночное тепло приходится платить болью. А вы как считаете? Входит в воспитательный контекст, что ли? О, нет-нет, все, что угодно, но так не говорите. Не смейте, не хочу в вас разочаровываться, когда нам видеться осталось всего ничего. Лучше запомнить друг друга только с хорошей стороны, верно? Бета ухмыльнулся и ничего не ответил. Тем лучше. За ним хлопнула деревянная дверь, скрежет ударил по бедной чувствительной голове Натана, что, впрочем, его не волновало. Парень терпеть не мог осознавать, что будущее еще как изменчиво и поколебимо. Казалось, случайный порыв ветра может разрушить надежду на светлое завтра. И как так жить, боясь за каждую будущую секунду? На голове бы волосы рвать и, уподобляясь своим слабостям, плакать. Конечно, жалеть себя плохо, но… как-то плевать. Завтра Натан придет в себя и отбросит всякую грусть. Однако сейчас он лишь прошептал самому себе, как-то грустно косясь на затвердевшую кровь: — Что дальше?