Загадка

„Есть я ещё на этом свете. Я — тяжесть, трепет и тепло. Но в доме Зверь, снаружи ветер Стучит в стекло. А будет так: снаружи ветер, урчит насытившийся Зверь, Но только нет меня на свете. Где я теперь?“ Акунин, Борис. «Любовница Смерти» „Днем за днем мёртвые возлюбленные не перестают умирать.“ Серж Гинсбург

***

Больно. Это чувство меня не покидает. Я всё время слышу, как тяжело мне дышать, как сипят раненные легкие. Спина в огне, каждый позвонок стреляет жаркой волной боли. И саднит плечо. Я боюсь, что оно раздроблено в кашу. Я отлично помню, что случилось. Какой-то придурок закричал: «Мистер Леннон!» и высадил в меня все шесть пуль. Хотя нет, нет. Не все шесть. Он разбил стекло — я же видел — значит, в моем теле их только пять. Смешно. Только пять. Нет, меня не спасти. Сразу знаю. Бедная Йоко. Вон она, сидит, рыдания сдавили её грудь, которую я так часто целовал и тискал. Мужественная женщина, держит себя в ежовых рукавицах. Я бы на её месте метался по «скорой» и орал благим матом, и каждую секунду спрашивал бы у неё, жива ли она ещё. Я протягиваю руку — как странно! Мне кажется, она так далеко от моей принцессы, что нас разделяют астрономические дали, что я никогда не смогу дотянуться. Но нет, ещё нет. Она пожимает мою ладонь, я чувствую, какая она горячая — или это я уже мертвецки холодный? Я отвечаю пожатием. Но вяло. Сам понимаю, что вяло. - Джон, не умирай... - шепчет она. Легко сказать, да? А вот попробуй сама так! Хочу выдрать свою руку, но вместо этого она лишь соскальзывает на железный каркас носилок. Я умру, скользит мысль у меня в голове. Я знаю, что я умру. Нет, нет, нет! - вопит уголок здравого мышления. Никаких тебе «я умру»! Сражайся, Леннон! Рано тебе ещё дохнуть! Вспомни всех, кого ты любишь! Пола, Ринго, Мэй, Шона... Шон. О нет. Нет, нет, нет. Я так надеялся, что не поступлю как собственный отец. Что не оставлю сынишку одного. Ну вот, малютке пять лет, а папашка даже свою жизнь предусмотреть не может. Ох, какой скандал поднимется... Газеты. Телевидение. Радио. Все будут лезть к моим друзьям и моему дому, к моей семье и простым людям, они будут их всех доставать, они будут их спрашивать: "Где вы были, когда умирал Битл Джон Леннон?" Я совершенно явно вижу, как Пол вытирает слёзы перед камерами и тихо объясняет, что мы были друзьями... Да. Я когда-то называл тебя своим другом. Даже самым лучшим другом. Мы противостояли всему миру, мы писали вместе песни. Но те времена — времена двух маленьких мальчиков - давно прошли. Мы повзрослели, сынок, мы выросли. Я бы хотел, чтобы между нами никогда не было никакой вражды и чтобы мы остались такими же счастливыми. Но увы. Прощай, друг. Не вспоминай с болью. Боль... Ох. Мы проехали по канализационному люку, наверное, потому что у меня заныла спина. Чёрт, да у меня не только плечо в кровавой каше, но и лопатка. Красные капли стекают по клеенке — если я поверну голову, я увижу, как капля за каплей они проваливаются в бездну под носилками. Может, несколько из них попадут мне на ладонь, и я смогу их рассмотреть поближе. Но я, наверное, уже не подниму руки... Какие они тяжелые! Будто из железа. Ржавого. Они давят мне на суставы. Они рвут мои слабые вены. Мои сухожилия лопаются, как старые струны. Я уже никогда не возьму в руки гитару. Хм-хм. Это даже жалко, но не так, чтобы очень. Я уже как-то ничего не жалею... кроме жены и сына. Обоих сыновей. Но ты, Джулиан, не бойся. Папа тебе завещал дневники... если их не украдет Фред «хитрая-рожа» Симэн, то хоть вот так я буду с тобой. И может, ты поймёшь, что я не хотел так поступить. А может, ты забудешь про меня, и боль станет тебе чужда. Я желаю тебе этого. Я закрыл на секунду глаза, а когда открыл их, то очень удивился. Потолок машины «скорой» исчез, вместо него мне на лицо упали какие-то хлопья, а сам я понял, что лежу... в снегу. Гадость, как же холодно! Почему-то я ожидал, что снег сможет утихомирить боль в спине. Но нет, наоборот, раны ноют ещё сильнее, а плечо вообще начинает жечь. Ух, надо двигаться. Встать я не могу... но перевернуться и поползти, наверное, сил хватит. Белые, чистые снежинки падают с тёмно-сизого неба. Это не Нью-Йорк — там снег всегда грязный. Где же я тогда? Что это за странное место? Двигаю локоть. Раз. Два. Отпихиваю рыхлую массу снега ногой. Три, четыре. Использую лишь одну руку, второй (той пробитой) я не двигаю без надобности. Я знаю, что если попробую на неё перенести тяжесть, то она попросту лопнет или взорвется болью. А я не хочу умереть от болевого шока. Блин. Я же реально умер. Нет никакого рая, нет никакого ада. Куда я попал? Что за странный, тусклый, холодный мир? Так хочется лечь и уснуть. Но я знаю, что опять проснусь в этой ледяной пустыне. Рука, нога. Три, четыре. Давай, Джон, ползи. Слёзы на щеках давно заледенели, наверное, тоже самое случилось и с кровью на спине. Как будто мне на плечи взвалили холодную крышку от рефрижератора. Тяжело и ни капельки не тепло. Раз, два. Три, четыре. Вдалеке я замечаю огонёк. Неужели? Нет, здесь галлюцинаций вроде быть не может. Тёплый, колышущийся свет. Мягкий, совсем рассеянный. Здесь есть люди? Такие же мертвецы, как я? Я вспомнил старую историю, прочитанную давным-давно, в школьной библиотеке, мне было всего семь лет. Книга сладко пахла подгнивающей бумагой, и страшные слова мне не давали спать по крайней мере месяца три. «В бездонном провале грызут мертвецы мертвеца, и мертвец растёт, гложет свои же кости, и воет, в страшных муках воет, и сотрясает землю...» Чушь, конечно. Но даже в сорок лет становится не по себе. Раз, два. Рука, нога. Три, четыре. Вот вам и посмертная жизнь. Не то что летать не дают, так даже пули из спины не выковыряли. Наконец я приползаю ближе и слышу звук голоса... песню. Она напевает что-то знакомое. Что-то, что я немного подзабыл... Неужели? Это песня Джерри Ли Льюиса, «Whole Lotta Shakin' Going On». Я попал, куда надо. - Э-эй... - пытаюсь покричать, но из горла вырывается лишь скрип и стон. Впрочем, в бесшумной вьюге он слышен. В воздухе становится теплее, а снег рыхлее. Я не сколько ползу, сколько просто скольжу на брюхе. - Ого, это же Джон! - обрывает голос песню на полуслове. Интонация мне тоже знакома. Ох, долго я тебя не слышал, брат. - Ма-а-ал... - зову, и быстрые шаги приближаются ко мне, и сильные руки поднимают меня, как пушинку. - Осторожно, плечо... - Я вижу, - отвечает Мал Эванс. У него все те же его черепаховые очки, те же светлые волосы, шумное дыхание. - Ох, бедняга. И кто тебя так? - Да какой-то чокнутый фанатик, - говорю. Тепла становится больше и больше, и мёрзлые конечности отдают тысячью иголок. - Блин, Мал... мы умерли? - Да, Джон. - Он бережно вносит меня в небольшую пещеру и укладывает меня на разогретые камни. - Мы с тобой в Зимнем Потустороннем Мире. - Да хоть в марсианском, - морщусь я от боли. - И что, веками сидеть и чувствовать пули в спине? - По-другому тут не получается, - пожимает он плечами и усаживается напротив меня. - Как оттаешь и перестанешь кряхтеть, посмотри на меня. И он поднял рубашку, закасав её к горлу. Его ведь тоже пристрелили, как бешеную собаку, четыре года назад. У него вся грудь и живот были в чёрных точках — две в животе, одна под левым соском, и одна в сердце. - Бедняга, - посочувствовал я сухо. - А где Брайан? - Брайан? - Брайан Эпстайн. Похоже, мой вопрос ввёл его в замешательство. Он долго думал, наконец сказал: - Понимаешь, Джон, в этой пещере ты можешь встретить только тех, кто умерли зимой. Например, меня. Или... - Он как-то неясно кивнул в сторону. - Но есть же ещё три мира — Летний Потусторонний Мир, Осенний и Весенний. В первом вечная жара, воздух там трепещет. Туда отправился Брайан, и через десять лет — Элвис Пресли. Во втором одна лишь вода. Там Пикассо, например. В третьем дует сильный ветер, он срывает и уносит людей. Там, например, Джимми Маккалох. - Кто? - не понял я. - Ааа, этот. Из Wings. - А ещё есть вот что. - Мал махнул рукой и я разглядел на стене кривые письмена, сделанные мелом. Имя с фамилией, дата смерти. Некоторые перечёркнуты, как, например, мое. «Джон Леннон, 8.12.1980». А людей много, ох много... и в будущем, и в прошлом. - А почему здесь только ты? Где остальные? Куда пропали? Мал сказал: - Да есть они, только вот некоторые оказываются после смерти такими буками... Ричи Вэйленс, например, ушёл вглубь пещеры. Она вроде как бесконечная. Биг Боппер вообще предпочел снег. А ему, лепешке, пофиг — снег или тепло... Они от этого, от пилота ушли, от позорища, который их на тот свет отправил... - Стой, стой, стой... - У меня задрожал голос. - Вэйленс, Биг Боппер, пилот... Это же те, которые разбились в пятьдесят восьмом, день, когда погибла музыка... - Мал кивает. - Святые очки — а где Бадди Холли? Мал в первый раз улыбнулся. - Вспомнил кумира? Вон он, тут сидит. Но руку ты ему вряд ли пожмешь. Он очень застенчивый — как же, человеческая лепёшка. - Врёшь, - услышал я знакомый американский баритон. - Ничего я не лепёшка. У меня только лицо обгорело, поэтому и прячусь в темноте. А вот левая рука у меня осталась. Если вы, дорогой Джон, зажмуритесь и протянете левую ладошку, то поручкаемся. Зашибись! Нет, серьёзно? «Дорогой Джон», каково? Во Пол обзавидуется, когда я ему скажу... эм, не скажу. Ладно, наплевать. Я сжал веки, пока не поплыли фиолетовые цветы перед глазными яблоками и протянул руку в темноту. На неё откликнулась сухая, почти бумажная ладошка с грубыми мозолями на пальцах, быстро пожала мою руку, и погладила вдобавок. Я чуть не заорал — пожал-таки руку Бадди Холли! Всё, больше мне ничего не надо! Даже спина вроде стала болеть меньше. Я плюхнулся рядом с Малом и посмотрел на горячее пламя. - А это как сюда попало? Если здесь вечный холод, то деревья же не растут. Где дрова? Кремень и огниво? Кто-то умер со спичками в кармане? - Я принес, - откликнулся Холли. - Самолёт, он же не просто так разбивается. Всегда шумно. Всегда огонь. - Прости, - стушевался я. - Тебе, наверное, неприятно об этом говорить. - Да нет вроде, - буркнул тот. - А о чём тут ещё балакать, дорогой Джон? О ценах на пиво? Так они уже полетели к чёрту, эти цены. Какой сейчас год, восьмидесятый? Ну, сколько стоит бензин там у вас в Нью-Йорке? Я измученно признал, что так богат, что не знаю. - Ну и ладно, - махнул Холли рукой. - Ну давай, рассказывай ты, раз новичок. - У меня ещё один вопрос — повернулся я к Малу. - А скоро ли прибудет кто-то знакомый? Ну, из Битлз или округи? Мал думал ещё дольше, даже по стене с именами пробежался взглядом. - Ну, как кто. Пол и Ринго ещё проживут до следующей тысячи лет. А вот маленькая Мо придёт в декабре через четырнадцать лет. К сожалению, она пока единственная. Много людей покинет нашу планету... но все в другое время. Джордж Харрисон осенью две тысячи один. Айвен Воган — ваш с Полом общий друг — в августе девяносто три. Линда Маккартни — в апреле девяносто восьмого. Синтия Леннон — в апреле две тысячи пятнадцатого. А Джордж Мартин — в две тысячи шестнадцатом. А вот, вспомнил. Энди Уайт — так, кажется, звали барабанщика на «Love Me Do»? Ну, так он в ноябре. Две тысячи пятнадцатого, тоже. - У, скука, - зевнул я. - Ладно. Сейчас только поправлю свое кашевидное плечо и всё про себя расскажу. Надеюсь, хоть вам интересно будет.

***

И вот, я сел и стал дожидаться хоть кого-то знаменитого или просто интересного, рассказывая при этом Бадди и Малу про свою прошлую, ушедшую, навсегда пропавшую жизнь. А мне-то что? Когда наскучит, прогуляюсь по бескрайним коридорам, поищу других зимних мертвецов. Буду кружить вечно в этом лабиринте, время от времени кряхтя и массируя с острыми словечками ноющую спину. И, разумеется, поправлять съехавшее набок плечо. А может, пару раз поору матом — ну просто так. Для вас, умники в тёплых домиках и без сквозных дырок в теле.