Аромат духов на бумаге цвета мяты.

      «Я даже и не знаю, какие еще слова поместить на эти ровные строки.       От моего двадцать шестого лета остались лишь три перевернутые календарные страницы.       На прошлой неделе мне удалось найти ту пластинку, что ты так горячо расхваливала. Потратила на нее последние гроши, но не зря, вовсе не зря. Волна удовольствия пробежала по телу, стоило только сладкому тенору наполнить помещение. Вновь убеждаюсь, что твоему выбору можно смело доверять.       Когда ты была в кино в последний раз? Недавно Джордж затащил меня на очередную ночь фильмов. В этот раз показывали картины с Монро. Она столь изящна и нежна, при этом яркая, самоуверенная. Похожа одновременно и на легкое облако, и на обжигающее солнце. Мне бы хотелось побывать с тобой в кино, хоть разок. Уткнуться в твое плечо, ощутить теплоту кожи и забыться, устремив взор на влюбленную героиню очередной комедии или драмы.       Надеюсь, что ты не примешь краткость за холодность.       Жду ответа, моя дражайшая.»       Зажав сигарету меж губ, щелкаю оконным шпингалетом. Прохладный воздух резко врывается в комнату. К звуку падающих с протекающего крана капель добавился шум листвы. Деревья начали менять цвет одежды под стать осеннему сезону.       Осень. Она подобралась столь незаметно. Быть может, я всегда жила в клетке сентября, окружив себя смоченной дождем уличной грязью и пробирающими до дрожи ветрами. Подобные размышления всегда вызывают саркастическую улыбку, когда во мне появилась эта язва, эта меланхолия?       Роберто, мой старый друг-патефон, принял крайне одинокий вид. Проявив сожаление, достаю пластинку, которая с момента создания хранит в себе шедевры дорогого моему сердцу Эрика Сати. Диск начинает крутиться, позволяя кончику иглы плавно бродить вдоль окружности.       Фортепиано с юных лет считаю инструментом своей души. Пока дедушкины пальцы скользили по клавишам, а его голова покачивалась в такт одной из легких пьес, я устраивалась на ковре под деревянным корпусом черного гиганта и в моем воображении возникали целые миры, вселенные, где я на неизвестной человечеству планете, окруженная неизвестными растениями и существами, двигаюсь в плавном танце, вызывая у неземной публики восхищение.       Стягиваю пуловер. На коже проступают мурашки. Отражение в зеркале не очень похоже на меня. Там царит спокойствие, некая отстраненность, вероятно, легкая печаль. Волны каштановых волос спускаются к плечам, на которых темные родинки рассыпались созвездиями. Кружева бюстгальтера цвета персика сочетаются с тоном кожи своей нежностью, длинная легкая юбка прикрывает хрупкие ноги.       Эта леди в зеркале — вовсе не я. Она будто моя тень, я ведь совершенно другой человек. Сижу на стуле, подложив под бедро одну ступню, пальцами другой ноги касаясь холодного пола. Фаланги крепко сжимают фильтр сигареты, былая дрожь уже прошла, но буря в мыслях не утихла.       Нужно отвлечься.       Поднимаюсь, вскидывая руки к потолку в плавном танце, заставляя легкую ткань юбки кружиться вместе со мной, подхожу к полкам, набитым различной макулатурой. Старые книги, хранящие в себе слова прозаиков прошлого века, тетради со стихами матери, журналы с моими записями, дневники и прочие навевающие воспоминания вещицы. В отдельный отсек кладу письмо Клементины. Рядом лежит чистая разлинованная бумага. Беру два листа.       Играет «Lent Et Grave». Под такую музыку в голову забредают мысли совершенно разного характера. Сейчас вот я думаю о том, что было бы неплохо стать пылинкой, одной из тех, что ты видишь, когда в солнечный день раскрываешь шторы. Медленно так порхать в воздухе, быть совершенно незначительной.       Возвращаюсь за письменный столик. В комнате стоит ощутимая прохлада, но мне не хочется заковывать себя в плен кофты. Накидываю плед на плечи и, вооружившись новой сигаретой, перьевой ручкой и чернилами, воцаряюсь над приготовленными листами. Мне так надоел этот цвет, может купить новую бумагу для писем? Голубую, к примеру, или кофейного оттенка.       Капля чернил спадает с острого кончика ручки, оставляя на мятной поверхности черный след. Дорисовываю цветок на месте кляксы.       «Он похож на тебя или ты на него? Цветочная моя, вновь поздний вечер провожу в компании письменных принадлежностей и мыслях о тебе. Ожидала прочесть рассказ о том, как ты прижилась на новом рабочем месте.»       Сладкая затяжка горького дыма. На самом деле мне будет противно узнавать о твоей работе. Мне не ясны твои стремления осчастливить отца, получив должность, на которой ты сама не испытаешь ни секунды счастья. Неприятно будет читать, как ты лжешь о том, что тебя все устраивает, что люди теплы к тебе. Но я хочу, чтобы ты писала больше, среди этих строк я попытаюсь найти толику откровения, отчаянной честности.       «Рада, что ты смогла оценить по достоинству Ланца. Но за последнюю неделю я крайне охладела к песням. Меня вновь потянуло к чистоте инструментальной музыки.       Последний фильм, что я смотрела, был работой Бергмана. Признаюсь честно, не могу вспомнить название. После просмотра я погрузилась глубоко в мир размышлений.»       Почему я пишу это? То кино называлось «Персона». Подсознательное желание казаться более загадочной, рассеянной? Что за чертовщина.       «Думаю, лик Монро будет вечным. Ты знала, что она помогла Элле Фицджеральд в развитии карьеры? Великая женщина. Мне кажется, что ты на нее чем-то похожа внешне. Создается ощущение, что твои волосы светлые, как и у нее. Ты наверное уже увидела мой снимок, что я отправила тебе. Жду твою фотокарточку.»       Жду. Действительно жду. За месяцы нашей переписки ты ни разу не обмолвилась ни о своей внешности, ни о том, что хотела бы увидеть меня. Задумывалась ли о том, что мне важно это? Мне ведь правда важно знать, какой образ представлять, когда я думаю о твоем имени, Клементина.       «Я не очень люблю бывать на кинопоказах, слишком многолюдно.       Я бы хотела увидеть, как ты читаешь. Как кудри твоих золотых волос спускаются к обнаженной груди, как лучи солнца, проскользнувшие через окно, греют кожу твоих нежных рук. Как ты иногда поглядываешь в мою сторону, подавляя смешки, томно прикрывая глаза, уткнувшись в напечатанные строки, но совершенно не думая о том смысле, что они в себе содержат, ведь рядом буду сидеть я и улыбаться тебе в ответ.»       Перечеркиваю. Еще и еще, пока бумага цвета мяты не разрывается под нажимом перьевого наконечника. Слишком откровенно.       Пепельница за это время наполнилась окурками. Свет лампы раздражает глаза, темнота за окном пробуждает желание погрузиться в сон. Встаю, позволяя пледу соскользнуть на пол, закрываю окна.       Беру второй лист, пишу текст заново, добавив неброское окончание.       «В следующий раз, когда будешь смотреть фильм, представь, будто я рядом.       Жду скорейшего ответа. Твоя Селена.»       «Селена» переводится с греческого как «луна». Она не знает моего настоящего имени. Да и я не могу быть уверена, что ее действительно зовут Клементина. Какая разница.       Верчу в руках фотографию годовалой давности. Улыбка на лице такая беззаботная, более короткие волосы, более короткая юбка. Такое странное желание, знать все о тебе, при этом не обнажая свою сущность.       Складываю лист, слегка сбрызнув его любимым парфюмом, запечатываю вместе с фотокарточкой в заранее подписанный конверт.       Одинокая сигарета в пачке. Выкурю ее по дороге на работу, заодно кину в почтовый ящик это краткое послание. Дальше начнется ожидание.       Стрелка часов указывает на единицу. Приглушенный шум дождя доносится с улицы.       Стягиваю юбку и, устроившись среди подушек, поглощаюсь сном.

***

      Ответ пришел через неделю.       На обратной стороне цветного снимка таились строки:       «Мне тяжело на работе, но я справлюсь. Твое фото теперь висит над моим столом. Мне бы очень хотелось шепнуть тебе на ухо, что ты действительно красива, словно луна на ночном небе.»       Горькая улыбка на моем лице.       Твои волосы и правда светлые. В глазах та же теплота, что я чувствую, читая фразы, написанные аккуратным почерком.       Пускай я никогда не услышу твой голос. Зато однажды, вместо того, чтобы отправить очередной конверт, я просто сяду в поезд.