Границы условные

***

      За стеной послышался сдавленный стон. Звуки шагов и тихого звона ключей отдалялись всё дальше и дальше по коридору, оставляя гулкое эхо. Сакура прильнула к стене, плотнее прижалась к холодному камню и самыми костяшками коротких пальцев постучала. Получилось довольно-таки громко. Там, за стеной… тот, кого она не могла видеть, тяжело задышал. Сакура и сама жадно втянула сырой воздух и постучала ещё раз.       — Отстань, — прохрипел кто-то на её родном диалекте.       Тихо вздохнула и закусила губу. По ту сторону снова послышался стон и тихие ругательства. Она прикрыла глаза и обняла себя за плечи, прощупывая подушечками пальцев синяки на руках. В темноте угрюмой, затхлой камеры, не имеющей ни единого окна — лишь широкую решётку со стороны общего прохода, — Сакура не имела возможности рассмотреть свои повреждения. Она не знала, как долго сидит в неволе, но мысленно прикинула чуть больше недели; вновь и вновь ощупывая своё тело и натыкаясь на участки кожи, которые отзывались на её прикосновения слабой, но ощутимой болью, убеждалась в том, что синяки давнишние и скоро вовсе исчезнут.       В начале коридора снова послышались шаги. Определённо, это мужчина. Подошвы сапог громко шаркали о бетонный пол. До слуха не доносился звон, обыкновенно издаваемый, когда связку ключей прокручивали на указательном пальце. Значит, несут похлёбку. Уже вечер. Еду приносят второй раз.       Питание здесь отвратное. Что-то водянистое, с виду напоминающее помои, которые небрежно разлили по алюминиевым мискам. Запах ужасный, от одного лишь взгляда на такой «деликатес» воротило. Сакура первые дни вообще не притрагивалась к «еде», но на четвёртый день, когда перед глазами уже появлялись цветные круги, голод подавил в ней чувство брезгливости. Вкус был противным, но привередничать было не перед кем — вряд ли надсмотрщики проявят желание выслушать твоё «фу».       Около решётки длиной во всю стену остановился невысокий мужчина с нелепой маленькой фуражкой на голове. В темноте Сакура не могла рассмотреть его лица; тихое шипение факелов едва доносилось до её слуха и уже казалось чем-то привычным, нераздражающим, на что и вовсе не стоит обращать внимание. Все источники света были удалены как минимум на двадцать метров, и трепетание тусклого света — чего-то единственного не серого, тёмного, сырого и промозглого — до камеры Сакуры едва доставало.       Лишь когда надсмотрщик поворачивался к ней боком, девушка могла рассмотреть его профиль. Выделялся большой нос с горбинкой и маленький подбородок. Этот всегда разносил еду. Его Сакура не любила: он был сварливым, часто кричал на пленников, иногда даже миски с едой как бы невзначай на пол выворачивал. Мысленно она обзывала его Громким. Был ещё второй надсмотрщик, к тому девушка прониклась большей симпатией. Высокий и с фуражкой нормального размера — это смотрелось куда достойней, чем у Громкого. Он не издевался и никогда не заговаривал с теми, кто сидел за решёткой. Второго надсмотрщика Сакура прозвала Угрюмым. Но видела она его реже: тот лишь делал обходы и приводил новых заключённых.       Громкий подошёл ближе к решётке и что-то яро рявкнул. Приняв это за оклик, девушка отстранилась от стены и медленно подошла к надзирателю. Она выпрямила спину и расправила плечи — излишки гордости клокотали где-то внутри неё. Сакура ещё не сломлена.       Недовольно что-то пробурчав на своём языке, Громкий просунул через толстые прутья миску с похлёбкой, при этом пролив половину на пол.

Жаль, но я никак не научусь остановиться, Разгоняюсь, загоняюсь, как отпущенная птица. Хорошо, я буду сдержанной и взрослой. Снег пошёл, и, значит, что-то поменялось…

      Скрипнув зубами, Сакура сжала в руках посудину. Пускай это и гадость, но больше ей есть нечего, а впалый живот уже длительный отрезок времени издавал звуки, откровенно просящие чем-нибудь да напихать желудок. Пересилив себя, она пару раз глубоко вздохнула и сочла благоразумным молча удалиться в дальний угол, забиться в спасительной на тот момент темноте и выжидать, когда надсмотрщик покатит со своей бадьёй дальше по коридору.       Громкий ещё два раза что-то крикнул, явно обращаясь к Сакуре, но та упорно молчала и лишь сильнее цеплялась пальцами в края чашки. Носок сапога соприкоснулся с решёткой, после чего мужчина скрылся из виду.       Снова крики. Громкие и хриплые ругательства её соседа по несчастью, лишь раззадоривающие Громкого. Удар по решётке. Звук выливающейся на пол жидкости. Металлическая плошка катится по полу.       Кусок мягкого металла отломился от миски и остался в неширокой девичьей ладони. Сакура отставила похлёбку в сторону и закрыла уши руками.

***

      За стеной снова раздалось покашливание. Суховатое и негромкое, но за эту ночь оно повторилось уже седьмой раз. Сакура считала.       После приёма пищи она попыталась заснуть, да вот только сон никак не приходил, и ей только и оставалось, что ворочаться на подвесной доске, вслушиваясь в звуки, сложившиеся для неё вместе с окружающей обстановкой в маленький, до тошноты противный мирок, в котором существовали лишь сырость, холод, темнота, грохот сапог и скрежет замков. Маленький мирок, что установил для неё ограничения, подарил муки одиночества и ощущение вечного ожидания. Тюрьма.       Заставили почувствовать себя несчастной, отобрав солнце, земные краски и отношения с живыми людьми.       Сакура спустила ноги на пол и окинула взглядом свою камеру. Ничего, кроме почти пустой алюминиевой миски в углу. В ладонь правой руки впилась заноза. За стеной снова раздался кашель. «Восемь. Не спит», — подумала девушка, встала с «кровати» и подошла к решётке, упёршись плечом в смежную стену.       Этого привели сегодня. Или же, если сейчас ночь, правильнее будет сказать «вчера»? Цокнув языком и решив не зацикливаться на этом, Сакура провела пальцем по ржавым прутьям. До этого дня в соседних камерах царствовала лишь пустота.       Снова кашель. Затем тихая возня.       — Я не воин-герой, — раздалось тихо и измученно.       В груди что-то тревожно ёкнуло, по телу, казалось, пропустили небольшой разряд. Голос у её соседа тихий и усталый. Он наверняка сказал это сам себе и не ожидал услышать то, что слетело с губ Сакуры:       — Если бы я была воином-героем… — из-за длительного молчания получилось немного хрипло.       Тишина. Девушка прислушалась и уловила звуки его дыхания.

Догори-догори со мной, Говори-говори, не молчи…

      Послышались тихие шорохи. У Сакуры сердце застучало быстрее, когда она снова услышала этот голос:       — Что делает девушка в тюрьме?       Голос красивый. Ещё молодой. По нему понятно, что его владелец курит.       — То же, что и остальные военнопленные. Дожидается своей участи и готовится вытерпеть всё.       Их выстроили колоннами, и на протяжении четырёх дней, со связанными за спиной руками, сдирая босые ступни в кровь, подгоняемые хлыстами, они шли. Были те, кто проявлял непокорство.       Она видела, как они смотрели на надзирателей. Она видела пленников, которые не склоняли головы, хотя их за это жестоко наказывали. Видела, как они не давали врагам издеваться над собой. Загоняя тем самым в жгучую ярость, они протестовали, даже когда, казалось бы, было утеряно всё. И враги не могли содрать с них одежду и заставить маршировать нагими.       Когда Сакура это видела, то понимала непобедимое желание рвать цепи, крушить эту нечисть и начинать жизнь с начала. Но в то же самое время на задворках её сознания полыхала мысль о том, что стоит не выказывать свои чувства, а держать всё в себе.       Сосед за стеной всё никак не желал идти на контакт.       — Как твоё имя? — спустя гнетущую паузу тишины всё-таки решилась спросить она.       Молчание. Её игнорировали. Послышался тихий шорох, тяжёлое дыхание и шаги. Медленные, словно каждый из них давался с превеликим трудом. Затем скрип досок. Лёг спать.       Сакура, снова почувствовав подавленность, отошла от решётки и направилась к койке. Через пять минут по коридору пройдётся Угрюмый. Ещё через десять в самом конце — на расстоянии шести-семи камер от неё — кто-то громко зарыдает. Сакура повернётся к стенке, наперёд зная, что спустя минуту-две её вытянет из полудремы ругань Громкого. Зато потом будет тихо…

***

      Помойная жижа сменилась чем-то отдалённо похожим на суп. Жёлтый бульон, в котором плавал один-единственный кубик моркови и два ломтика недоваренной картошки. Пересолено.       Сакура влила в себя завтрак и принялась мерить шагами камеру. Это вошло уже в привычку. Четыре шага в длину и три в ширину. Мелкими шагами — семь на пять. И каждый раз начинался своеобразный отсчёт. Раз. Два. Три. Четыре. Раз. Остановилась, почесала лопатку. Два…       За стеной раздался тихий стук — ложка соприкоснулась с дном тарелки.       — Приятного аппетита, — пробурчала Сакура, слегка сдвинув брови. В ответ молчание.       Четыре с половиной шага по диагонали. Она остановилась и повела плечом; только сейчас дошёл смысл сказанных ею слов. Вспомнила себя, игнорирующую каждую подачу пищи на протяжении трёх дней, и усмехнулась.       Нет, всё-таки по диагонали четыре.       — Саске, — внезапно раздалось из соседней камеры.       — Что? — Сакура остановилась и устремила взгляд на стену, за которой сидел её молчаливый сосед по несчастью.       — Меня зовут Саске.       По голосу она не могла понять, какие эмоции сейчас испытывает пленник, решившийся с ней заговорить.       На этот раз молчала Сакура. Заложив руки за спину, она снова принялась мерить шагами камеру. Снова молчание.       Нет, всё-таки по диагонали четыре с половиной.       — Ты здесь? — снова раздался голос за стеной. На этот раз Сакуре показалось, что в интонации проскочили нотки недовольства.       — Да. Куда же я могла деться?       — Вчера ты была разговорчивей.       — А ты вот наоборот, — она почему-то злилась. Сложилось впечатление, будто к ней обратились лишь тогда, как появилась в этом потребность.       — Хм.       Сакура подошла к стенке и опустилась на пол. По звукам поняла, что собеседник тоже: видимо, решил придвинуться поближе к ней.       — Как ты сюда попал?       — Мы подбили шесть танков Суны, в то время как они подпалили наш. А потом меня схватили.       — И ты сразу сюда попал?       — Военнопленных развозили по тюрьмам. Я был не один, со мной были друзья… Но позже нас разлучили, и теперь я не знаю, что с ними, — вздохнул он.       Сакура прикусила губу, почувствовав себя назойливой мухой.       — Ясно. Шесть танков, говоришь?       Молчание. Кажется, он задумался. Ей было немного обидно из-за того, что Саске не хочет услышать, как она сюда попала и через что прошла. Как её зовут, откуда она…       — Сколько бы времени ни прошло, а я по-прежнему не могу без страха смотреть на то, как любимая страна истекает кровью, — это не было ответом на её предыдущий вопрос, но Сакуре лишь от его голоса, пропитанного скорбью, стало горько. Она поджала губы и кивнула головой.       — Конечно. Там, где прошли эти варвары, — только дым и руины.       Перед её глазами снова возникла перелопаченная земля, на которой ещё недавно возвышались дома, цвели сады, жили люди.       Кажется, Саске снова утих и не собирался продолжать разговор. Но он и не отходил от стены, к которой тесно прижалась Сакура. Лишь это удерживало её на месте.       — Тогда меня отправили на передовую, — спустя пять минут начал он. — Гром канонады стал для всех солдат авангарда настолько близок, что мы жили едва ли не инстинктами, а ночью, когда огонь утих, я отправился в разведку. Полз долго, огибая бесчисленные воронки, в которых могли сидеть враги; я уже и сам забыл, с какой стороны пришёл, даже направление потерял. А потом снова начался обстрел. Я успел спуститься в ближайший овраг и там лицом к лицу встретился с солдатом Страны Ветра. Правда, он был ранен и не мог причинить мне вреда. У него были чёрные и по-особому измученные глаза. Меня он боялся. Наверное, осознавал свою беспомощность. Сверху свистели пули, гремели взрывы, а он пытался отползти от меня как можно дальше. Мне было жаль его. Он получил от меня первую медицинскую помощь — у меня были бинты, хотя поначалу и вовсе не подпускал к себе. Сам-то даже на ноги встать не мог, но, увидев, что я не желаю ему вреда, всё-таки согласился на помощь. Он прожил лишь до утра: ранение было серьёзным. В его нагрудном кармане я нашёл фотографию: девчонка лет девятнадцати и пацан, которому от силы можно было дать шестнадцать. Наверное, брат с сестрой. Самого его звали Канкуро. В кармане штанов, заляпанных грязью, обнаружились письма. Штуки три-четыре. Видимо, были слишком дороги ему. Он был простым человеком, который любил жизнь. Он не хотел умирать, как и я… как мои товарищи по фронту. Он хотел жить, безумно хотел. А мне с ним было страшно сидеть; он мучился, но моя помощь ему так ничего и не дала. Все эти небритые парни, новички, попавшие на передовую, они бы не чувствовали к нам внушённой ненависти, если бы наши страны не имели между собой разногласий и конфликтов, — Саске умолк. Сакура же разглядывала в темноте свои ногти. Её воображение рисовало разные картинки: суровый фронт, нескончаемые взрывы, фонтаны чернозёма. И безликие солдаты: юноши, которые оказались тут впервые, их движения, походка, поведение — абсолютно всё скованно; парни, во многом уже освоившиеся, получившие опыт, пережившие смерть товарищей. — Варварами нельзя называть мальчишек, которым всучили в руки автоматы и отправили воевать. Варвары — это те, кто всё это затеял. Варвары — это те, кто, слушая вести последних событий с фронта, преспокойно сидят в кресле, попивают чай и скалятся в омерзительной ухмылке, представляя, как вражеская армия терпит поражение. Это нужно лишь им, а не простому народу. И я не говорю конкретно о власти Страны Ветра. Поверь, наши верхи тоже не чисты на руку.

Мыла изготавливают всё больше и больше, Но руки от этого чище не становятся…

      — Да. Думаю, ты прав. Ты, случаем, не писатель?       Всё это время Саске говорил налегке, запинаясь лишь от переизбытка эмоций. Сакура была уверена: паузы длились не больше десяти секунд и вряд ли он подбирал нужные слова. «Ты очень красиво рассказываешь», — она постыдилась сказать. Наверняка это прозвучало бы нелепо и совершенно неуместно.       Сосед пару раз вздохнул, но так и не ответил на её вопрос. Сакура прикрыла глаза и снова принялась ощупывать свои руки. Почувствовалась обида, к которой примешалась капелька стыда. Обида на то, что Саске преспокойно её игнорирует и начинает разговор, видимо, лишь когда ему это нужно. А она здесь сходит с ума. Сходит с ума дольше, чем он. Ей хочется услышать шелест листьев, почувствовать на своей коже ласковые прикосновения тёплых солнечных лучей. Ей хочется петь песни — громко, самые-самые любимые, пусть даже и голоса у неё нет… да и музыкального слуха тоже. Ей до безумия хочется рассказать хоть кому-то, что в мире существует такой человек, как Сакура Харуно. Маленький человек, который в этом безудержном хаосе, родившемся от войны, плыл по своему течению, медленно, но уверенно набирая скорость, а берега тем временем становились всё шире и шире, отдаляясь. И вот она уже не плывёт в полудрёме — её несёт течение на бешеной скорости, она из последних сил держится на плаву, ей так хочется существовать и дальше! Так хочется кому-то об этом рассказать! Но, с другой стороны, Саске, наверное, в своей жизни повидал намного больше, чем она. И, волей судьбы заброшенный на фронт, он много раз балансировал на тонком канате жизни и что только ни делал, лишь бы не свалиться в холодную, тёмную бездну, шептавшую ему что-то зловещее. Интересно, сколько раз он изворачивался, раскинув в стороны руки и прогнувшись в спине, очередной раз оступившись, соскользнув ногой? И сколько раз взвывала та самая бездна, имя которой Смерть? Сколько раз она готова была встретить его с распростёртыми объятьями? Именно из-за этой мысли Сакура и почувствовала стыд. В какой-то мере она эгоистка.       Да вот только Саске, если уж так рассуждать, тоже эгоист. По отношению и к себе, и к ней. Рассказал бы о себе больше — полегчало бы, наверное. И она бы не испытывала глупой иллюзии, будто говорит со стеной, а не с тем, кто находится за ней.       — Меня зовут Сакура, — совсем тихо прошептала она, неуверенная в том, что её услышали.       По звукам поняла, что он поднялся. Снова шаги и тяжёлое дыхание. Наверное, пошёл к койке.       — Я себя плохо чувствую, — Саске закашлялся.       Сакура встала, опираясь ладонью на шероховатую стену, и отправилась в дальний угол. Четыре шага.

***

      По средам мать всегда пекла рисовое печенье. И подавала она его неизменно лишь за ужином, к чаю. На противне вмещалось пятнадцать штук. Так как семья Харуно была небольшой — всего три человека: мать, отец и Сакура, — то каждому доставалось по пять рисовых печенюшек. Иногда Сакура могла воздержаться и на следующее утро, в четверг, докладывала к школьному завтраку две или три штуки, завёрнутые в салфетку.       Это был последний год обучения в старшей школе. Первый день октября. Среда. Пока Сакура дошла до дома, она полностью промочила свои старенькие растоптанные туфли бежевого цвета, хотя утром погода обещала лучшего. Под ногами хлюпала слякоть осенних пожаров, а тёмно-синий плащик был немного мал в плечах. В ремешке наручных часов было всего лишь три дырочки — кожа, скрученная в колечко, не полностью прилегала к тонкому запястью и слегка натирала у основания ладони. Маленькая стрелка на циферблате медленно подползала к цифре четыре.       У дома Сакура встретила соседку, расклеивающую на столбах объявления о находке ключей.       Зайдя в прихожую, девушка, к своему удивлению, обнаружила у стены папины ботинки, рядом с которыми стояли мамины полусапожки.       Кизаши, глава семейства Харуно, уже больше двадцати лет работал плотником и каждый день, за исключением воскресенья, возвращался из мастерской, находившейся на соседней улочке, лишь в девятом часу.       — Папа?.. Мама?..       Мать Мебуке работала швеёй и своё рабочее место организовала в гостиной, около окна. Иногда Сакуре мешал грохот старенькой швейной машинки, и тогда она, сложив необходимые учебники и тетради, убегала в библиотеку за углом их дома: читальный зал почти всё время пустовал.       На кухне послышался тихий звон посуды; девушка поспешила разуться и зайти, не снимая верхней одежды.       За столом сидел отец и ел тушёное мясо с овощами; на нём всё ещё был рабочий фартук. У самого окна стояла мать. Немного растерянная и бледнее обычного, руки и цветастый фартук выпачканы в муке. На разделочном столе стояло две чашки: рис и пышное тесто.       — Что случилось?       Сакура расстегнула верхние пуговицы плаща.       Ответом послужило молчание: отец по-прежнему ел мясо с овощами, игнорируя вопрос, слетевший с уст дочери. Мать достала из кухонного ящика скалку и обсыпала её мукой.       — Что… случилось? Почему папа так рано пришёл?       У Сакуры в голове крутилось множество мыслей и предположений, но весь этот хаос прервался, когда мать выронила из рук скалку и расплакалась. Отец громко вздохнул.       — Попросишь соседа, чтобы присмотрел за моей мастерской.       Сакура перевела взгляд на папу и лишь сейчас приметила на самом краешке столешницы сложенную вдвое газету и небольшой конверт из плотной бумаги.       Уже не обращая внимания на всхлипы мамы, она подошла к столу и взяла в руки газету, на заглавной странице которой крупным шрифтом было напечатано:

«ПЕРВАЯ ВОЛНА МОБИЛИЗАЦИИ»

      Нужно быть глупым, чтобы не сопоставить ранний приход отца, слёзы матери и эту самую злосчастную газету. Нужно быть глупым, чтобы не догадаться, о чём говорится в письме, вложенном в этот дурацкий конверт.       — Сакура?..       Спустя четыре месяца отцу дали отпуск на одну неделю. Сакура с самого утра просидела на вокзале, зная, что нарушения графика никогда не было и поезда всегда приходили точно в то время, которое высвечивалось на табло. Даже тот факт, что поезд отца приходит лишь в обед, не заставил её хорошо выспаться: всю ночь она ворочалась в постели и прислушивалась к всевозможным звукам. Уснуть было невмоготу и, так и не сомкнув глаз за ночь ни разу, Сакура в восемь утра уже громко хлопнула входной дверью и выпорхнула из дому. Мать только-только проснулась на тот момент: у неё был выходной.       Шумный вокзал то встречал людей, то прощался с ними. Оглашали о прибытии поездов; толпы людей, навьюченных сумками, торопливо выходили из вагонов. На платформе стояли встречающие.       Крики, шум, топот ног, разговоры и гудки поездов. Приветливо улыбающиеся продавцы билетов в кассах, стук колёс, ругань и смех. У Сакуры закружилась голова, и девушка оперлась на турникеты — знакомый отца, работающий здесь, провёл её на платформу, избавив от томления в зале ожидания.       Когда они с мамой провожали отца, было совсем другое время суток. В одиннадцать вечера на платформе почти не было людей. Ночные мотыльки порхали около вокзальных фонарей, было прохладно, и ночное небо затянуло чёрными тучами смога.       Тогда была совершенно другая атмосфера, настроение и эмоции.       Сейчас же Сакура хотела, чтобы все эти люди исчезли и на платформе стало очень-очень тихо и даже ветер не завывал — она хотела уловить тот момент, когда от рельс донесётся тихий шумок. Звон, а затем и постукивание колёс. И из-за поворота выползет поезд, в одном из вагонов которого находится её папочка. А ещё лучше будет, если весь локомотив будет состоять лишь из одного-единственного головного вагона. Громко прогудит свисток, с громким шипением транспорт остановится, и по ступеням спустится папа. Только её папа. Не нужно никаких туристов, людей из небольших селений Страны Огня, приехавших со своими сумками на торги. Не нужно никого — только её папочка. Машинист махнёт широкой ладонью и уедет, наверняка смущаясь тому, как девушка заплачет. И папа поставит у её ног свою сумку, обнимет и в привычной шутливой манере объяснит, поглаживая её по волосам, что их хорошо кормили, тепло одевали и её папеньку держали как можно дальше от фронта — в более безопасных местах, и всё же с ним хорошо! Они поспешат домой. Домой, к маме, которая будет высматривать их в окно и встретит тёплыми объятьями и разогретым обедом. И на стол будут выставлены все папины любимые блюда.       Но из мечтаний Сакуру вырвал невысокий мальчишка, случайно наступивший ей на ногу, и она снова оказалась на шумной платформе среди безудержного потока людей.       Реальность оказалась жёстче, чем предполагала девушка. Она всё-таки дождалась поезда и едва не сошла с ума, пока бродила вдоль пяти вагонов, толкаемая в плечи, высматривающая среди сотни лиц одно-единственное.       Папа вышел одним из числа последних, когда народу уже поубавилось. Из первого вагона его, одетого в военную форму, Сакура сразу увидела. Но что-то было не так. Внезапно ей стало страшно. Их разделяло небольшое расстояние, но она не могла броситься к отцу. К папе, у которого теперь были острижены волосы и негустая бородка. К папе, у которого было осунувшееся лицо и усталый взгляд. К папе, у глаз и на лбу которого появились морщины.       Не совсем поняла, когда же она расплакалась и почему же так и осталась стоять на месте, не шелохнувшись.       Отец первый подошёл к ней и обнял. И вот тогда что-то поменялось. Внутри неё как будто щёлкнул рычажок, и с губ сорвалось:       — Папа… Папочка… Папа…       От него не пахло как раньше. И кожа на руках стала грубее.       — Как ты сюда попала? Ты городская?       Она чувствовала себя немного неуютно. Снова собираться всей семьёй на кухне, снова вести тихие беседы: как прошёл день, планы на утро, какие сводки новостей подкинули соседи — всё как всегда. И мать сидит около отца, едва соприкасаясь с ним плечами, и Сакура разливает по чашкам терпкий чай с имбирём. Да вот только всё это кажется немного наигранным.       Отец с трудом выдавливает из себя слова для поддержания разговора. И Сакура, и Мебуке заметили, что после пребывания на фронте глава семьи стал более… тихим и задумчивым?       Он часто сидел в гостиной, сложив руки на коленях, слегка сутулясь и устремив взгляд в окно. Не важно, идёт ли снег и вечерние фонари едва освещают стены противоположного дома или же яркий круг солнца прячется за крышами домов, тесно жмущихся друг к другу, окрашивая суровое зимнее небо в персиковые и нежно-розовые тона. Он мог сидеть так часами, думая о чём-то своём, не обращая внимания на сновавших мимо него супругу и дочь.       Сакура ловила себя на том, что сравнивает «прежнего» и «нынешнего» папу. От простоватого добряка почти ничего не осталось, лишь в глазах плескалось тепло, когда он смотрел на свою семью, по-прежнему целовал Сакуру в лоб перед сном, хоть ей уже и было шестнадцать лет, и по-прежнему с любовью сжимал в своих руках мамины ладони.       Ранее у папы свободное время выкраивалось лишь в воскресенье. Под вечер он часто мог на часик-два уйти в паб, выпить кружку пива, поговорить с другом-соседом. Теперь же в течение семи дней отец был, можно так сказать, абсолютно свободен, но почему-то предпочитал отсиживаться дома. Естественно, к этому «почему-то» относилось не только желание побыть в кругу семьи, с которой он не виделся четыре месяца и поддерживал связь лишь посредством писем, приходивших с запозданием; этим «почему-то» являлась ещё и возможность избежать шумных компаний и разговоров, расспросов. Теперь Кизаши Харуно не любил всего этого.       Весь последний день своего отпуска папа провёл у себя в мастерской. Не пуская к себе дочь, он что-то мастерил, гремел инструментами и тихо напевал под нос разные мелодии. Сакура же пребывала весь день дома. Первое время она сидела с книгой в гостиной, прислушиваясь к тому, как металлические ножницы режут ткань — звук она сравнивала с чириканьем воробья. Мать кроила платье, которое утром принесла ей соседка.       Позже девушка отправилась на кухню и принялась замешивать тесто на луковый пирог. Папин любимый.       Хотелось порадовать отца в последний день до его отъезда.       — Ты что, обиделась на меня и теперь будешь молчать в отместку?       — Нет… Последние дни я работала в больнице одного из селений, близко расположенных к фронту. Работа была тяжёлая: очень много раненых, и прибывало ещё больше. Во дворе госпиталя их собралось около пятисот. Зачастую мёртвые и тяжелораненые лежали рядом. Там нас и схватили…       — Вот как. Значит, ты врач?       — Да.       Ей страшно, страшно хотелось домой, хотелось спать и чтобы ничего этого не было. Много раз она чувствовала отвращение. Чувствовала ненависть, у неё случались истерики: она не понимала, почему больной грубил ей и не хотел верить, что не сможет пойти на поправку. Она узнавала их истории. Она презирала и восхищалась.       Поначалу Сакура плакала, когда ей не удавалось спасти пациента. Те, кто лежали на операционном столе, истекающие кровью, с покалеченными конечностями и с серьёзными ранениями, смотрели на неё с безумной надеждой и в то же время неопределённым страхом. И их родственники и товарищи злились на неё, потому что она не Всевышний и не может одним лишь прикосновением излечить всех смертельно раненных.       Сакуру тошнило первое время от запаха крови, гноя, пота и испражнений. Она ни с чем не могла свыкнуться, и хотелось только домой, к маме. Расплакаться и растаять в её объятьях.       Она вспомнила, как впервые оказалась на втором этаже госпиталя в отделении хирургии и травматологии. За первые три недели регулярной работы с травмами она прочувствовала всё: перманентный ужас, шок, эмоциональный ступор и бесконечный страх. Даже теоретическая подготовка не избавляла Сакуру от этого букета чувств и эмоций…       — Эй, — окликнул её Саске.       — Да?       — Сколько тебе лет?       — Мне девятнадцать.       — Ужас. Такая молодая...       — Ты говоришь это так, будто сам уже сорокалетний старпёр, — усмехнулась Сакура и аккуратно встала на ноги. Жутко болел позвоночник от неудобного положения, в котором она просидела около получаса.       Девушка принялась ходить по камере, всячески разминаясь.       — Мне двадцать два года.       — Гм.       — Что? — кажется, он пытался подавить в себе смех, рвущийся наружу.       — Да так, ничего…       Сакура улыбнулась и слегка прищурилась, разглядывая дальний угол своей камеры. Кажется, там что-то пробежало.       — Мне не хватает сигарет…

***

      — Ты знаешь… Я скучаю по своему городу. Там дома невысокие и стоят очень близко друг к другу. И узкие улочки… Я скучаю по запаху выпечки, и мне не хватает звона колокольчика, что висит у входа в цветочный магазин. Знаешь, он будто бы в ушах сейчас звенит, но кажется подделкой, жалкой копией. Неописуемое желание услышать его настоящий перезвон, громкий и чистый. А ещё я скучаю по дождю. По чисто-голубому небу и детскому смеху. Я скучаю по школе, которую окончила уже три года назад. И я скучаю по чистому, свежему воздуху… Саске, я скучаю по маме. Я скучаю по свободе.       — Да… Я знаю.

***

      — Мне стыдно.       — За что? — послышался голос из-за стены.       Сакура свесила ногу со своей «кровати» и положила ладонь на впалый живот.       — Мне очень стыдно за один мой поступок.       — Расскажи. Не просто так же ты мне сказала, что тебе стыдно.       Она натянуто улыбнулась и прикрыла глаза. У Саске очень приятный голос.       — У меня в классе была девочка, которую звали Ритсу. У неё был писклявый голос, невнятная речь и кривые зубы. Лишь посмотрев на её лицо, можно было сказать, что она больна… Что она отсталая. Другие дети часто над ней издевались, дразнили, отбирали её вещи. Её никогда не принимали в компанию и обзывали глупой. Я же ко всему этому относилась нейтрально. Ни разу я её не обозвала, но и на контакт особого желания идти не было. Кажется, это был шестой год нашего совместного обучения. Я тогда задержалась после уроков у учителя и из школы выходила, когда в коридорах было уже пусто, а в раздевалке ни на одном крючке не висела чья-либо курточка. Я встретила её возле школы; она сидела на лавочке и читала книгу, которую я совсем недавно на тот момент прочла. Нам было по пути домой. И тогда я впервые с ней заговорила. Ритсу была таким себе собеседником. Она почти всё время мямлила, не могла связать и двух слов. Сейчас я думаю, что она на тот момент перенервничала. Кое-что из её разговора я всё-таки смогла понять… Мы дошли до её дома, она попрощалась и спросила, не хочу ли я сегодня прогуляться вечером. И я солгала, что занята, хотя на самом деле просто боялась, что кто-то из наших одноклассников увидит нас вдвоём…       — И тебе стыдно за это? — прервал Саске. По шаркающим звукам было ясно, что он прогуливается по камере.       — И за это тоже. Но ещё больше мне стыдно за то, что случилось на следующий день. В школе она всё время пыталась заговорить со мной, но я избегала её. Я не хотела, чтобы кто-то подумал, что мы дружим. Ритсу была слишком наивной… Мне не хотелось, чтобы она увязывалась за мной, мне не хотелось, чтобы ребята, посчитав, что я с ней дружу, приняли меня тоже за обузу. На перемене её парту снова обступили заводилы нашего класса. И мне сейчас очень стыдно за то, что среди них оказалась и я. Я сбросила её пенал и тетрадь на пол и обозвала дурёхой. Сейчас мне очень больно лишь от воспоминания того, как в её глазах медленно потухала надежда, которую сменяли непонимание и обида, — Сакура шмыгнула носом. — Я ненавижу себя за это. Тогда меня волновала лишь моя репутация...       — Забудь, — равнодушно прозвучало из-за стены.       — Что?       — Это было в далёком прошлом. Все ведь были детьми. Жестокими детьми. Интересно, кто-то из твоих одноклассников сейчас раскаивается? Кому-то из них сейчас стыдно за своё отношение к Ритсу? Они живут сегодняшним днём. А ты сейчас сидишь в тюрьме и много о чём думаешь. Мне вот тоже воспоминания разные в голову лезут.       — Мы повзрослели, и уже в старших классах Ритсу стала тенью. На неё никто не обращал внимания, к ней никто не цеплялся. Она дружила с младшеклассниками. А я тогда поумнела. И мне было искренне жаль девочку, которая всю свою жизнь была на отшибе у своих сверстников. Я могла поздороваться с ней, спросить, как у неё дела, перекинуться парой словечек. И она радостно тянулась ко мне… Вот только о своём скверном поступке по отношению к Ритсу я задумалась лишь сейчас.       — Послушай. То, что тебя грызёт совесть, — это очень хорошо. Но это всё в прошлом. И я думаю, что Ритсу уже давно забыла о всех обидах. Она радовалась тому, что у неё появился друг.       — Наверное, ты прав.       Сакура замолчала. Затем уголки её губ слегка приподнялись и она склонила голову к груди.       — Я случайно оборвала штору в комнате мамы и папы, пакостила исподтишка соседке, которая меня недолюбливала, и несколько раз притворялась больной, чтобы не идти в школу.       — А я конфеты в магазине воровал.       Они одновременно рассмеялись, и по мрачным коридорам тюрьмы разнёсся громкий хохот двух военнопленных.

***

      Её маленький мирок дал огромную трещину благодаря его голосу, подарившему надежду. Но иногда Сакуре хотелось большего. Коснуться? Увидеть? Почувствовать его запах?       — Сакура!       Она разлепила веки и тут же села, свесив ноги. Едва слышно скрипнули доски под тяжестью её тела.       — Что случилось? — сонным голосом, в котором слышались нотки заинтересованности, спросила Сакура. В ладонь снова въелась заноза, и девушка попыталась от неё избавиться. Преодолев несильную боль и оставив на ладони маленькое красное пятнышко и едва заметную кровоточащую ранку, Сакура облегчённо вздохнула: попытки увенчались успехом.       — Я был на улице.       — Что?! — это прозвучало слишком громко, и Сакура умолкла, прислушиваясь к эху, что разносилось по мрачным коридорам и утихало.       — Очень рано меня разбудил один из надсмотрщиков. Он открыл мою камеру и, подталкивая в спину, повёл по коридору. Мы шли молча…       «Это был Угрюмый».       — И вскоре я почувствовал свежий воздух. Я вдыхал его так жадно, что аж закружилась голова. Меня вывели на улицу, вместе со мной было ещё три человека, но я мало обращал на них внимания. Ты знаешь, сейчас всё цветёт…       — Ты видел цветение сакуры? — прервала его девушка, которая за это время переместилась к смежной стене и теперь ловила каждое слово, сгорая от зависти.       — Нет. Сакуры поблизости не было. Высокий забор, а за ним полоса леса. Дальше холмы, за которыми выстроились четыре фабрики. Солнце только-только вставало, но от толстых полосатых труб уже поднимались чёрные тучи дыма.       — И долго вы там были?       — Минут десять. Дай руку.       Сакура аккуратно просунула ладонь между металлическими прутьями и ребром ладони чиркнула о шероховатую поверхность стены. Он хочет ей что-то дать?       Она передёрнулась, когда почувствовала прикосновение. Его пальцы были прохладнее, чем у неё, и кожа на подушечках грубовата. Аккуратно и не спеша он вложил что-то в ладонь. Что-то практически невесомое для восприятия, немного щекотливое. Сакура поспешила убрать руку, чтобы быстрее посмотреть, что же там. Вот только в последний момент его пальцы резко перехватили её запястье, тем самым дёрнув за руку, и плечом Сакура больно стукнулась о решётку.       — Что?.. — выдохнула девушка.       Ответа не последовало. Саске лишь слегка ослабил хватку и шумно выдохнул.       Почему-то ей казалось, что ладонь, которую сжимала мужская рука, окропило кипятком. Она уже так давно не имела ни с кем телесного контакта. Движимая своими ниоткуда взявшимися «хочу» и «надо», она вцепилась в ладонь Саске, при этом случайно царапнув её ногтями.       Сакура стояла в крайне неудобной позе: одно плечо упёрлось в смежную стену, второе же вжалось в решётку. Колени болели от длительного контакта с холодным полом.       Она уже который раз вздрогнула, подалась вперёд, хотя казалось, куда уж там. Резво просунула вторую руку меж решёток и вцепилась в ладонь парня. То, что он ей ранее передал, упало на пол, но девушка на это даже не спохватилась. Саске задышал громче, Сакура слышала это. И ей казалось, что сердце его бьётся так же, как и её: бешено, в едином быстрейшем ритме, стуча о рёбра так, что этот самый стук отдавался эхом в виски. Возможно, он тоже хотел до неё дотронуться? Ей казалось, что она сделала огромный рывок и чуть не упала, но тем не менее тело переполняла странная лёгкость. Её ладони, относительно маленькие по сравнению с его, ощупывали длинные пальцы, сдавливали фаланги, оглаживали запястья.       — У тебя руки как у моего папы, — прошептала Сакура.       Саске снова промолчал.       Она не хотела отстраняться от него. Это прикосновение стало для неё чем-то значимым. И Сакура уже улетела далеко-далеко… Прошла сквозь стены и забыла о боли, о горе, о смертях. Ей показалось на миг, что есть только она и он. Они одни — и больше никого. И хотелось ей с ним стоять над бездной, держаться за руки… и тихо слушать, как замерла Вселенная.

А дальше падать вместе на предельной скорости, Туда, где ядерными взрывами сияет солнце, Туда, где с гор срывает реки водопадами И крики птиц разлетаются по автострадам. Туда, где мы навеки связаны одной нитью, Туда, где время нас двоих подхватит и похитит Из этого мгновения каждой маленькой частицы. Мы будем вместе до последней выцветшей страницы.

      Увы, все мечты и надежды рассеялись, когда в конце коридора послышались громкие шаги. Саске отпустил руку девушки, но только она хотела отстраниться от решётки, как снова почувствовала прикосновение — он что-то вложил ей в ладонь. Нет сомнений — именно то, что она обронила ранее.       Сакура наконец-таки отстранилась от стены и поспешила отойти к своей койке. Привлекать к себе внимание надсмотрщиков ей не особо-то хотелось.       Мимо камеры спешно прошёл Угрюмый. Он явно куда-то торопился, а может, даже и опаздывал. Но девушку это не сильно интересовало. Когда в конце коридора утихли шаги, Сакура поднесла к самому лицу то, что ей вручил Саске.       Это было пять травинок. Зелёных, слегка завядших травинок. Все они были почти одной длины.       Между пальцев девушка растёрла кончик одной из них и поднесла к самому носу. Она засмеялась громко и заливисто. Нет, это не было похоже на тихое подхихикивание. Громко, очень громко! Счастливо и радостно. За стеной её смеху вторил эхом громкий смешок Саске.       — Спасибо!       Может быть, он догадался, что она плачет. Это было так странно… Ей было одновременно и безгранично хорошо, и до ужаса плохо. Плохо от осознания того, что снаружи всё живёт, движется в привычном цикле. А она же… здесь… Она существует.       Может быть, Саске и догадался, что она плачет — кажется, пара тихих всхлипов из неё вырвалась. Если и так, то он, скорее всего, нарочно промолчал. Хотя мог бы и утешить. У него это хорошо получается.

***

      — Саске, — тихо окликнула она его, зная, что молчание будет лишь в том случае, если её постоянный собеседник спит.       Он ведь больше не смел игнорировать её: догадывался, что тем самым причиняет ей боль. Они не животные, они люди. И потеря рассудка не осуществлялась в краткие сроки лишь потому, что они поддерживали беседу.       — Да?       — Что ты любишь?       — В смысле?       Она на полминуты замялась, но затем запустила пальцы в волосы и прикрыла глаза.       — Мне нравится, когда мама расчёской проводит по волосам. Я люблю запах озона после дождя, корицы и зубного порошка. Люблю, когда люди оценивают тебя объективно, не завышая плюсы и не занижая минусы. Люблю книги и музыкальные инструменты. Люблю маму и папу...       — А, ты об этом? — он шумно выдохнул и шаркнул ногой о пол. — Я… Я люблю сигареты. И запах земляники, а саму её не очень люблю. Не знаю... Мне много чего нравится. Но я не люблю, когда меня разглядывают. Особенно, если оценивающим взглядом. И меня раздражает то, что нет поблизости человека, который даст ответ на все скопившиеся в моей голове вопросы:       Для чего поломаны люди?       Для чего поломаны страны?       Для чего поломаны судьбы?       Зачем мы здесь и кто мы есть?       Очнёмся ли мы хотя бы через век?       Начнём ли отстраивать то, что сейчас рушим?       Существуют ли Боги? Если да, тогда почему всё это продолжается?       Сакура притронулась указательным пальцем к уголку плотно сжатых губ. Нет, она не сможет сказать: «Люблю любить свою страну. Люблю думать о тебе».       — Хочу кого-то побить. Хочу закурить. И хочу побриться, — вздохнул Саске.

***

      — Когда-то я мечтала увидеть море. Всю жизнь я прожила в Конохе и лишь пару раз выбиралась с родителями в пригород, чтобы насладиться природой и отведать онэсан. Я знаю, что в Стране Волн живёт моя тётка, но я её никогда не видела. Она лишь присылала нам письма. В школьных учебниках я видела фотографии портов. Картины нескольких художников. И даже раз слышала на стареньком радиоприёмнике моей соседки, как проигрывались звуки природы: пение цикад и птиц, звуки дождя и шум моря. После этого я любила в погожие деньки просто посидеть в парке и послушать, как ветер тревожит густые кроны деревьев. Шелест листьев напоминает шум моря. Мне бы хотелось прийти в один такой день к набережной, услышать крики чаек, летающих над самой водой, о которых пишут в книгах, вдохнуть морской солёный воздух. Кажется, он полезен для астматиков… Или нет? Я точно не помню, если честно, а ещё…       — Прости, что перебиваю, — мягко прозвучало из-за стены, а Сакура так и застыла с приоткрытым ртом и ладонями с растопыренными пальцами у самого лица. Настолько увлеклась, что даже не заметила, как принялась яро жестикулировать. И о своём слушателе она позабыла; на миг в её ушах пронёсся тихий шумок волн. Но вот же, она здесь… В темноте, лишённая солнечного света. Свободы. Свежего воздуха. Прикосновения ветра. Ей даже не верилось, что всего полминуты назад она что-то так воодушевлённо рассказывала. Плечи девушки поникли, а взгляд упёрся в низкий потолок.       — Э-э-э, — красноречиво протянула Сакура, — да?       — Ещё раз извини. Можешь дать руку?       Сакура приподняла брови в недоумении. Его же не могли сегодня снова выводить на прогулку? И у него для неё что-то есть?       Осторожно она просунула руку между решёток и застыла в ожидании. Долго ждать не пришлось: последовало осторожное прикосновение к запястью. На этот раз руки Саске были тёплыми. Сакура бы даже сказала, что они горячие. Горячие и сухие ладони.       Но он ничего ей не дал, нет. Пальцы Саске скользнули от запястья к мягким подушечкам пальцев — девушке было необычно приятно и щекотно. Затем он с небольшим напором дотронулся до её ладони, и Сакура ощутила прохладу коридорного пола. Тут же поверх легла горячая рука её соседа. Контраст.       — Продолжай, — Саске, кажется, принял удобное для себя положение и несильно сжал её пальцы.       Девушка прикрыла глаза, чувствуя, как на лице расползается идиотская улыбка. Так хорошо ей стало в этот момент. Она вытянула ноги и прижалась спиной к стене.       — Да… Море, — было тяжело избавиться от дрожи в голосе. «За руку», — всё время думала она. — Хотелось… увидеть море и дышать.       Саске снова несильно сжал её пальцы.

***

       — Знаешь, если я тебя где-то встречу, то и не узнаю. Как ты выглядишь?       Она не отзывалась. Улыбалась. Конечно, Сакура понимала его заинтересованность. И замерла, как любая девчонка, заметившая на себе взгляд мужчины.       — Какие у тебя глаза?       — Зелёные.       — Поподробнее.       — Я никогда так сильно и не задумывалась, как их описать… Не очень яркие. В них нет никакого особенного блеска. Знаешь, как в кофе добавлять молоко? Молочно-зелёные?.. Это немного странное описание, но, наверное, именно так. Иногда они темнеют. И больше похоже на болотный цвет.       — Рост?       — Средний. Я могу дотронуться указательным пальцем до потолка… здесь.       — И, наверное, родинка на щеке?       — А вот и нет.       — Ну, а волосы?       — Короткие. Мне их обрезали, — не без сожаления в голосе произнесла Сакура. — Раньше до поясницы доставали.       — Ты светленькая или тёмненькая?       — Они розовые. Волосы выделяли меня среди других детей с самого рождения, — на её лице проскользнула тень улыбки.       Саске засмеялся.       — Что?       — Теперь я часто буду тебя представлять.       —А что насчёт тебя?       — За мной бегали почти все девчонки школы, и это жутко раздражало. Сейчас же я солдат, лицо которого поросло щетиной, что, на мой взгляд, особой привлекательности не добавляет. Мои волосы в беспорядке, и я бы очень хотел помыться.       — Думаешь, я здесь красотка сижу? — Сакура провела пальцами по грязным волосам.       — Ужасно.       — Ты меня так расспрашивал, а сам о себе лишь пару предложений сказал...       — Я был мальчиком со смазливым личиком. Чего тебе ещё? — кажется, в его голосе прозвучали нотки недовольства.       — Саске…       — Я ненавидел девушек, потому что все они, абсолютно все были одинаковы в своём поведении. В своих словах. В своих признаниях в любви.       Встретились бы они невзначай на улице, Сакура бы лишь рассматривала его из-под полуопущенных густых ресниц. Учились бы они в одном классе, она наверняка влюбилась бы в мальчишку с таким красивым голосом и красивыми чертами лица. Наверное, он и был бы таким загадочным и скрытным. Саске не очень любит что-то рассказывать о себе. Он часто просил, чтобы она о чём-то рассказала, и она говорила. Не так уж и важно о чём, будь то картинки из прошлого или собственные рассуждения.       — Знаешь, как только за моей спиной закрылись двери сиротского приюта, я попал на военные учения.       — У тебя нет родителей?       — Да… Не хочу об этом говорить.       Сакура нахмурилась. Но ведь он первый начал…

***

      Саске стал для неё глотком свежего воздуха. В последнее время Сакура часто задавалась вопросом: что было бы, если бы его здесь не было?       Наверное, она бы сошла с ума на протяжении двух недель. Её город изранен, и не спит враг. Она была в жизни очень горячей и молодой и охладела бы в одиночестве моментально. Совершенно одна: её птицы уже давно улетели. Устанут от неё серые стены, и будет слышаться ей крик из Вселенной: «ТЫ НИКТО!»       Она шёпотом обращалась бы к выдуманному другу: «До свидания, Родина. Твой неприкаянный сын на коленях ползёт по степи. Ещё живой… вроде бы».       И плевать на то, что нет никакой степи. Плевать на то, что она не сын — она дочь Страны Огня.       И она будет сидеть в этой пустой закоченелой камере без песка в песочных часах, она будет разговаривать с выдуманным другом, доказывать ему свою преданность и любовь к стране до тех пор, пока не осознает, что всё это — беспрецедентный спектакль, а в ролях только она и её одиночество. Но в конце и оно от неё отвернётся.       И Сакура будет плакать и кричать. В шесть раз сильнее бить кулаком о стену в отличие от того раза, когда её только заперли в этой камере. И желать лишь одного — переродиться малахитовым зимородком…       — Саске, — тихо позвала она. — Саске, — громче, вытирая с щек слёзы. — Пожалуйста, Саске…       — Что? — послышался из-за стены сонный голос.       — Пожалуйста…       — Да что случилось?       — Дай руку.       — Ты плачешь?       Спешным шагом он приблизился к стене.       — Мне было бы очень плохо без тебя. Очень плохо, — шмыгнула носом девушка и вцепилась в его руку.       Но сразу же пришлось отпрянуть, когда послышался грохот тяжёлых солдатских сапог.       «Как будто взрываются бомбы», — подумала Сакура и, прижав руку к груди, поспешила сесть на свою койку. По звукам поняла, что и Саске отошёл от решётки.       Их трое, что было уже странным.       «Где утихнут шаги? Неужели поведут к солнцу?»       А грохот сапог всё приближался и приближался. У Сакуры в груди вспыхнуло волнение, и она крепким замком сцепила пальцы.       Если её поведут на улицу, это, наверное, станет для неё целым испытанием. С одной стороны, она желала до безумия вырваться хотя бы на пять минут из этих четырёх стен. С другой же, возвращение в камеру лишь подогреет ненависть. Её ведь подразнят? Дадут понять, что она никто и лишь в их руках её судьба.       Шаги утихли. Сакура оторвала взгляд от своих пальцев и перевела его на решётку, за которой стояли двое крепких солдат и Громкий. Девушка выпрямилась, и её как будто холодным ветром обдало.       Тишина раскололась от резкого звона ключей. Громкий открыл замок и отодвинул решётку. Из уст Сакуры вырвался короткий крик, прежде чем два солдата ворвались в камеру, заломили ей руки за спину и завязали глаза.       «Так на прогулку не ведут», — промелькнула мысль у неё в голове.       Пленный мечтал увидеть солнце, а его ведут на допрос. Ведут не на улицу, а к следователю. Нет пленным в тюрьме спокойной жизни, не то что преступникам. И не надейся на ласку врага.       Сакура закричала, и её на один миг отпустили. Но позже подхватили под руки и выволокли из камеры в коридор. Совсем рядом она услышала голос Громкого — были слышны нотки ликования.       — Нет!       Её тащат двое, она абсолютно ничего не видит. И лишь знает, отчего становится влажной повязка у неё на глазах.       Она слышит, как кричит Саске, зовя её по имени. И слышит, как он бьётся о решётку. Или же это Громкий пытается его заткнуть?..

***

      Письма приходили нерегулярно и с огромным опозданием. В ноябре пришло письмо, в котором Кизаши писал о скором приезде — к Новому Году. Наверное, выслал он его ещё в начале сентября: писалось, что погода стояла солнечная и тёплая.       Мама часто перечитывала папино письмо. У неё стало больше клиентов, и теперь она почти всё время проводила возле швейной машинки. Просила Сакуру не выбрасывать газеты: ей не хватало материала для выкроек. Ниточные катушки были разбросаны по всему полу, и Сакура часто вскрикивала от боли, когда невзначай наступала на них. От длительной работы у мамы уставали глаза, и в краткие перерывы между работой она просила Сакуру, чтобы та зачитала письмо папы. В эти самые моменты на осунувшемся лице женщины проступала мягкая улыбка.       Так и проходили дни, обрывались календарные листы один за другим, а у Сакуры всё это время в груди теплилось приятное чувство ожидания.       Когда сняли повязку с глаз и отпустили руки, Сакура спешно огляделась. Во мрачном помещении тускло блестел фотоаппарат, возле стены стояли вооружённые солдаты, ещё двое — именно те, кто привёл её, — находились около громоздкого дубового стола, за которым сидел, по-видимому, офицер Страны Ветра. Напряжённую тишину нарушил его скрипучий голос:       — Коноха будет нашей. Мы перевернём каждый камешек и увидим, что под ним.       Сакура поморщилась от того, как же своим уродским акцентом он портил её прекрасный родной язык. Она нахмурилась, поджав нижнюю губу, и с ненавистью посмотрела в серые, колкие глаза офицера. Он выдержал её взгляд, и девушка прикрыла веки, нахально усмехнувшись. «Ещё посмотрим, многого ли ты от меня добьёшься. Я буду молчать, и не перевернуть тебе меня, как тот камень».       А она знала. Знала не много, но знала важное. И информацией такой не должен был обладать врач, но волей судьбы и по стечению обстоятельств…       — Мы не будем выпрашивать у тебя ни имён, ни явок. У нас будет разговор. Очень длинный разговор.       «Ты всё равно о них спросишь».       — Был ли у тебя щенок? Какие упражнения вы выполняли на уроках физкультуры? Как звали учительницу по истории? Кого ты помнишь из школьных подруг? На сколько комнат разделена ваша квартира? Твоё любимое время года? По какой цене покупала хлебобулочные изделия?..       «Град вопросов, чтобы сбить с толку. Распотрошить, запустить руку под рёбра и сильной хваткой сжать сердце, чтобы с болью дошли воспоминания о прошлом, чтобы вспомнила вчерашнюю мирную жизнь и поняла разницу, чтобы затухла. Отвернулась. Махнула на всё рукой. Закричала и заплакала, прежде чем у этого выродка иссякнут силы на допрос. Не поддамся!»       Разговор прервался, когда в помещение зашёл высокий мужчина средних лет. Он долго смотрел на Сакуру, затем обратился к офицеру. Сакуре было не понять их разговора, но по частым взглядам в свою сторону она поняла, что диалог ведётся о ней.       Всё, что происходило далее, было неожиданным для девушки, но вполне предсказуемым для наблюдателей. Высокий мужчина подошёл к ней и резко ударил кулаком в лицо, затем схватил за волосы и столкнул со стула. Далее же посыпались градом удары. По спине. По голове. По ногам.       Сакура отчаянно закрывала лицо руками. С каждым вдохом она чуть ли не захлёбывалась собственной кровью.       — Распять!       — Подвесить!       — Не надейся на то, что мы утомимся! А если и устанем, то придут другие. Пусть не сегодня, но ты скажешь правду. Тебя приведут сюда снова. И снова.       — Сорвать с неё одежду!       Одежду разорвали на груди. Сакура ещё никогда не стояла голой перед мужчиной. Только стены её комнаты видели наготу девушки. Она не читала с пылким интересом краткие заметки в газетах в духе: «Найдена женщина лет тридцати, без одежды, окровавленная, убитая в деревне N».       Говорила ей когда-то старая медсестра, с которой она работала в одном отделении: «Никогда не смыть крови с рук этим тварям, уроженцам страны насилия!»       Сакуру хватало множество рук, ей делали неприятно, ей причиняли боль. Она закрывала глаза, лишь бы всего этого не видеть. Лишь бы потом перед глазами не появлялись обнажённые солдаты. Пускай она перетерпит боль и унижение.       «Вот он — враг».       А они бомбят и жгут, бьют и насилуют. Пожары в домах, бесчисленные нападения и грабежи. Голодные, обездоленные дети и трупы на дорогах — вот он враг.       — Явки и имена!       «Будут вам и явки, и имена, когда народ восстанет за любимую страну. Соберётся духом и вышвырнет вас прочь. И останется после вас лишь чёрная память».       — Явки и имена!       «Они под цветущими сакурами. Запрятались в тени тесных улочек моего города. Там, где моя Родина хватается за оружие».       — Явки и имена!       «Детские концлагеря, чёрт подери. Концлагеря для влюблённых. И грусть молодожёнов, которым не суждено отыграть свадьбу».       — Явки и имена!       «Ужасные раны на молодых телах».       — Явки и имена!       «Берег моря, песок».       — Явки и имена!       «Они есть. Есть! Но вы их не знаете. И не узнать вам их никогда».       — Явки и имена!       Сакура бежала к ним. Собирала все до единой. И прятала, прятала понадёжней. Под деревьями закапывала в землю. На берегу, в домах таких же людей, как и она. В них её жизнь. Нельзя, нельзя сказать! Держись, Сакура!       Хотела выплюнуть им имена погибших, но даже они были для неё слишком дороги.       — Облейте её водой!       Сознание едва тлело на поверхности тьмы. Всё размыто, как под водой, и в ушах стоит неясный шум. Не чувствовала своего тела.       «Молчать… Молчать… Молчать», — лишь одна мысль билась у неё в голове.       Явки и имена обернулись её жизнью и стремились улететь как можно дальше, перегоняя друг друга.       «Держись же!»       Она приподняла руку, борясь с болью, которая резко накатила. Сжала пальцы, чтобы ухватиться за них. Имена и явки, явки и имена. Не отдаст, не сдастся так просто. Она будет цепляться ногтями в этот мир, пока он не скажет: «Прости, между нами всё кончено».

***

      Это была последняя неделя осени. Было странным то, что первые заморозки все ещё не ударили и никаких намёков на зиму природа не подавала. С уст соседа, что когда-то отправлялся на фронт вместе с Кизаши Харуно. С уст соседа, что вернулся домой с ампутированной ногой. С уст соседа, взгляд которого был пропитан горечью. Сакура и Мебуке узнали, что домой отец больше не возвратится. Его подорвало на мине.       Ещё на протяжении двух месяцев приходили письма от отца, написанные с любовью и ожиданием…

Скорей всего зима наступит слишком поздно, Можно подождать, пока мы не сошли с ума, Это так по-взрослому — что-то терять навсегда…

***

      Швырнули в самый угол и бросили рядом разорванную одежду. Сакура лежала абсолютно нагая, повёрнута лицом к стене. Ей казалось, что нет больше её: её тело изувечено, гордость подавлена. Девушка лежала на бетонном полу, как никогда ощущая его холод. Сил не было пошевелить ни одной конечностью. И лишь искусанные до крови губы шептали тихо: «Не отдам».       — Сакура… Сакура! — тут же тревожно раздалось из-за стены.       «Не отдам».       — Сакура! — Саске настойчиво её звал. В какой-то момент тихие оклики переросли в обезумевший крик. — САКУРА!       «Не отдам».       — Отзовись же!       Он бился о стальные прутья. Глупый. Сейчас же придут надзиратели.       «Не отдам».       — Скажи, что ты живая!       Кажется, он швырнул в стену алюминиевую миску.       Сакура почувствовала, как в уголках глаз начали собираться слёзы.       — САКУРА! — действительно, будто обезумел.       «Пожалуйста, помолчи. Не привлекай к себе лишнего внимания. Я не хочу, чтобы тебе делали больно».       Из неё вырвался тихий всхлип, когда послышались громкие шаги.       «Дурак».       Он продолжал её звать. Он слышал звук шагов — она ведь знала, была в этом уверена. Он специально…       Крики Саске внезапно умолкли, как и звуки шагов. Затем послышался скрежет замка и скрип отворяемой двери.       Сакура снова всхлипнула.       «Не надо».       «Сейчас его выволокут. И, наверное, достанется ему по полной. Хоть бы не сильно били. Хоть бы не узнал офицер».       Она уже плакала. Слёзы собирались в самых уголках глаз, стекали по щекам и падали на пол, оставляя на нём крупные мокрые пятна. Едва заметно повернув голову, она потянулась рукой к лицу, чтобы откинуть мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Конечность будто сотней иголок пронзили, и Сакура то ли выдохнула, то ли простонала:       — Не надо.       Снова раздались шаги. И снова скрежет замка. Девушка зажмурилась, когда осознала, что открывается дверь именно её камеры. Не может быть... Её же только что приволокли с допроса. Так скоро?..       «Тогда при чём здесь Саске?»       Она вздрогнула, когда горячая ладонь дотронулась до её плеча, и вся сжалась, а по телу пробежала крупная дрожь, и с губ слетел стон боли.       Снова скрежет замка. Отдаляющиеся шаги. Но ладони по-прежнему лежат на её плечах. Те самые, что так похожи на отцовские, они аккуратно перевернули на спину.       — Саске, — с широко распахнутыми глазами прошептала девушка.       Он поджал губы и едва заметно кивнул головой. Она слишком жалко выглядит. С заплаканными глазами и разбитой скулой. Искусанными до крови губами. Влажными, спутавшимися волосами. И уродливым телом — всё в ссадинах и синяках.       Вглядываясь в его лицо, она действительно могла сказать, что он красивый. И даже густая щетина и болезненный цвет кожи не могли этого скрыть. Не таким рисовала его Сакура в своих мыслях. Совершенно с другим гуляла по аллеям, держась за руки. Совершенно другого целовала она в своих мечтах.       — Ты красивый.       Кончиками пальцев Саске вытер слёзы с её лица. Она не до конца понимала, как он вообще здесь оказался. Неужели весь мир рушится и небо рассыпается на мелкие детали пазла? По крайней мере она была в этом уверена, когда он склонился чуть ниже и приподнял руку с талии на плечи, аккуратно прижал к себе, второй же рукой поддерживая затылок. Сакура забыла о боли и всех проблемах. У него сердце громко стучит о грудную клетку. Это было лучшей музыкой для неё.       — Пришёл надзиратель. Второй. Которому нет до нас дела. И запустил меня к тебе.       «Угрюмый».       Нет, это не сон. Это точно не сон. Саске перебирает кончиками пальцев её волосы.       Снова послышались шаги. Девушка крепче вцепилась в рукава серой рубахи из тончайшей ткани, что была на мужчине.       Но это был Угрюмый. Он открыл дверь камеры и зашёл внутрь, внимательно осматривая двух пленных. Затем поставил у стены небольшую картонную коробку и спешно покинул камеру заключённых.       Саске потянулся рукой и придвинул к себе коробку. Коробка с медикаментами… Девушка слабо улыбнулась.

***

      Он отдал ей свою рубашку. Они сидели на подвесной доске у стены и молчали. Сакура не хотела говорить, что с ней делали на допросе. Хотя по синякам и ссадинам, по засохшей крови у неё на бёдрах можно было всё понять.       Девушка положила голову ему на плечо и пальцами поглаживала запястье Саске. В словах они не нуждались. Было намного приятней дотронуться. Мыслили тихо о том, что же будет дальше.       — Говорят, Красный Крест забирает девушек. Ты выберешься. Тебе обеспечат мирную жизнь.       Саске дёрнул ладонью, повернул голову и испытующе посмотрел в тускло-зелёные глаза.       Она отрицательно покачала головой и отвела взгляд. Её не вытащат. Её будут пытать здесь до смерти.       — Когда-нибудь мы распадёмся. Из нашей пыли и атомов родятся новые звёзды. Такие холодные, как и мы в этой жизни…       Саске сжал её пальцы в своей ладони. Пришла его очередь отрицательно качать головой.       — Ты выберешься. Война окончится, и наша страна одержит победу. Почувствуешь солнце и свежий воздух. Увидишь море…       Сакура натянуто улыбнулась и прикрыла глаза. Снова шум шагов в коридоре. Она взвыть была готова от отчаяния. Почему так часто ходят надзиратели? И неужели сейчас Саске снова отведут в соседнюю камеру?       Ей стало страшно и до безумия обидно. Ближе. Ближе.       Её резко схватили за руку, и Сакура открыла глаза. Лицо к лицу. Всего пара сантиметров расстояния. Она испуганно смотрела на Саске, в его чёрные глаза. Ближе. И ближе.       По телу пробежала мелкая дрожь, когда мужские шершавые губы дотронулись до её. Внезапно ей стало очень жарко, несмотря на то, что на ней лишь рубашка Саске. Её руки в его волосах. У него закрыты глаза. Ей хотелось, чтобы время остановилось. Его руки поглаживали её спину. Она снова почувствовала дрожь. У Саске длинные красивые ресницы. Он мял её губы своими. Так больно. Продлить бы момент…       Шаги ближе. И ближе.       Саске разорвал поцелуй, но отстраняться не спешил — так близко, с закрытыми глазами. Он едва заметно качнул головой. И у него очень горячее дыхание. Оно касалось её губ.       Сакуре захотелось плакать, когда шаги остановились около её камеры и послышался оклик Громкого. Удивление в его голосе?       Мужчина отстранился от девушки и повернулся к надзирателю.

***

      Нобору отшатнулся назад, когда встретился взглядом с чёрными глазами. Ругательства застряли где-то в горле. И мужчина потянулся рукой к затылку, чтобы поправить на голове маленькую фуражку.       Мало того, что совсем недавно пришла повестка с плохими новостями, теперь ещё и этот странный заключённый. С первых дней он проявлял непокорство, далее же наплевательское отношение к нему, Нобору. Сейчас он стоит у самой решётки, напряжён абсолютно всем телом и почему-то гол по пояс. Что он делает в камере розоволосой девчонки?       Взгляд скользнул поверх плеча Саске и наткнулся на хрупкий силуэт девушки. Она сидела на своей койке, а у её ног стоял ящик… с медикаментами.       — Альб! Что здесь происходит?! — истошно заорал надзиратель на весь коридор.       Пленник у решётки нахмурил брови и поджал тонкие губы. Взгляд его был переполнен ярой ненавистью, которая предназначалась именно ему, Нобору.       Надсмотрщик полез рукой в карман тёмно-зелёного плаща и достал связку ключей. Сейчас он вышвырнет этого наглеца в свою камеру.       — Какого чёрта здесь творится? — прошипел он, звеня ключами.       Заключённый отступил на шаг назад. Руки тряслись от злости, и он никак не мог попасть ключом в замочную скважину.       — Альб! — ещё раз громко позвал он.       На его плечо резко легла широкая ладонь.       — Что ты здесь делаешь? Нас срочно вызывает офицер.       — Ты мне лучше ответь, что за чертовщина здесь происходит!       Нобору дёрнул Альба за рукав тёмно-зелёного, такого же, как и у него, плаща.       — Нет времени объяснять. Быстро на второй этаж.       Альб слегка подтолкнул своего коллегу в спину и поспешил вдоль по коридору. Нобору раздражённо сплюнул на пол и последовал за своим напарником.       Когда спешные шаги надзирателей утихли, Саске метнулся к двери и ухватился за ключи, забытые Громким в замке…

***

      Бежала так быстро, как только могла, жадно хватая свежий, прохладный воздух ртом. Глаза слезились, и в боку кололо, но её тело забыло о том, что его ещё несколько часов назад избивали. В висках безумно стучало, а сердце, казалось, поднялось к самому горлу. Дико было ощущать ногами влагу кристально-чистой росы. Они бежали в сумерках, рука Саске крепко сжимала её ладонь. Трава ей доходила аж до колен, и Сакура высоко поднимала ноги, чтобы не упасть. Босые ступни испытывали твёрдость веточек и камешков, чувствовали колючую траву. Но всё это отходило на задний план.       — Саске… — хотела сказать, что больше не может. Они бегут недолго — позади очертания тюрьмы, впереди фабрики и город. Далеко. Но не туда им нужно. На первое время. Лишь бы подальше… — Саске, я больше не могу, — теперь свежий воздух обжигал её лёгкие — больно дышать, девушка согнулась от того, что в правом и левом боку кололо.       Бах… И она резко выгнулась, боясь получить пулю в спину. Обнаружили побег…       Саске резко повалил её на землю. И толкнул в сторону. Сакура ползла, прижимаясь к земле. Снова выстрел. Упала на бок. Мужчина перевернул её на спину и навалился сверху.       Девушка смотрела на вечернее небо. Смотрела на траву, которая возвышалась над ней. И тянула руки к шее Саске.       Выстрел, выстрел и выстрел. Она дрожала под мужским телом. Тянулась к его губам. Слишком далеко они зашли, чтобы их вот так пристрелили.       Целовала так, словно это было необходимо для того, чтобы дышать. Выстрел. И ещё раз выстрел.       Сакура закрыла глаза, кровь словно бурлила. Страшно. Единственное успокоение — его губы.       Выстрелы прекратились. Наверное, их посчитали убитыми. Мужчина отстранился и положил голову на плечо девушки. После всего этого шелест травы казался слишком громким.       — Надо немного подождать. Пока ещё недостаточно темно. А затем убираемся отсюда, иначе могут начать прочёсывать окрестности или, чего хуже, собак спустить, — тихо выдохнул Саске.       Она безмолвно кивнула и открыла глаза. Слишком далеко они зашли, чтобы снова туда возвратиться.       — Саске… — прошептала, — ты слышишь это?       Он слегка приподнял голову и прислушался.       Ритмичный стук колёс локомотива. Где-то недалеко проложены железнодорожные пути. Мужчина приподнял голову выше и слегка повернулся.       — В ту сторону, — кивнул головой туда, где небо имело розоватый оттенок заката. — По моей команде отправляемся ползком. Потом, когда будет достаточно темно, будем идти. Поняла меня?       — Да…

***

      Оно никогда не бывает однообразным. Каждый раз она заставала его иным от предыдущего раза. Таинственное, непонятное и необъятное. Вместе с волнами покачивается её душа, а прохладные, солёные брызги долетают аж до её лица.       Море лижет сушу — мелкая галька с шумом переворачивается, увлекаемая всё новой и новой волной. Сакура наклоняется и подбирает небольшую рыбёшку, выброшенную волной на берег. Закидывает в воду и идёт далее, утопая по щиколотки в воде.       Вчера был прибой, волны были слишком высокие. На берег было выброшено очень много медуз и мелкого мусора.       Девушка снова наклоняется и закидывает очередную рыбину в воду. Разгибается и вытягивает руку вперёд, будто оглаживая яркий круг солнца, касающийся линии горизонта. Закат здесь всегда красивый.       На набережной пусто, что немного огорчает. Зато вдали видно две рыбацкие лодки, которые медленно приближаются к берегу.       — Сакура, — её окликивают.       Она поворачивается и замечает Саске. Ветер треплет его волосы, а расстёгнутая куртка вздымается у него за спиной, словно парусник. Вся одежда немного великовата: рубашка и штаны принадлежали покойному мужу её тётки.       — Что?       — Скоро ужин. А ещё пришло письмо от твоей матери.       Девушка улыбается и проводит рукой по волосам, заплетённым в короткую небрежную косу, из которой повыбивались многие пряди при первом же дуновении ветра.       — Замечательно, — она ступает на берег и приподнимает ткань светло-голубого платья, чтобы отжать намокшие края.       — Тебе не холодно? — Саске касается рукава куртки, собираясь снять верхнюю одежду и отдать девушке.       — Нет. Не переживай.       — Это ещё не всё.       — Что именно?       Он достаёт из кармана штанов вырезку из газеты и протягивает её Сакуре.       — Уже очень скоро можно будет вернуться домой. Сейчас начинается отстройка домов в пригороде.       Девушка нагибается и обувает тёмно-зелёные туфли с плоской подошвой. Они немного великоваты и натирают, но это единственное, что имелось у её тёти. На губах снова играет улыбка.       Новости наталкивают на мысль, что совсем скоро они покинут Страну Волн и отправятся к себе домой…