Убийца с лицом ребёнка

Мгновение

      Мяч летит по изящной дугообразной кривой и залетает в дальний верхний угол. Между предательской нехваткой пары миллиметров и падением на газон Уго проходит мгновение.       — Охуеть, — вырывается у стоящего рядом Поля в это мгновение.       — Как бог положил, — восхищённо произносит Оливье в тоже самое мгновение.       Ещё несколько человек заворожённо смотрят в сторону штрафной в длящееся вечность мгновение.       — Потрясающе, — тихое восклицание Антуана утопает в гуле тренировочного поля в это тоже самое длящееся вечность чёртово мгновение.       — Да ладно вам! Это всего лишь тренировка, — Пайет чувствует себя неуютно от столь пристального внимания.       — Не прибедняйся! Красиво же. Даже лучше, чем с румынами. Точно как по… — Оливье запнулся, и тонкая морщинка пролегла между бровями, — как же эта кривая называется? О, как по параболе! — изрекает Оливье и добродушно треплет по плечу Пайета.       — С хуя парабола? Ты б ещё по экспоненте сказал, гений, блядь.       — Ой, смотрите какие мы умные слова знаем! И как тогда по-твоему?       — А я ебу?       — А кто ебёт? — Оливье бросает беглый взгляд вокруг. — Эй, Уго! Как к тебе мяч прилетел?       — Иди нахуй, Олли! — кричит вратарь.       — Я же из чистого научного интереса! У нас тут интеллигентный спор с мсье Погба возник, а ты умный, ты должен знать, как эта кривая называется.       — Повторяю, иди нахуй. И Поля с собой прихвати! — даже в тридцати метрах слышится нервный шум отрывающихся липучек, перчатки резко падают на газон, и Уго берёт бутылку с водой. Большие, долгие глотки – невыносимо душно. Бутылка падает вниз.       — Научный интерес, интеллигентный спор — научная интеллигенция, чтоб вас всех, — тихо бубнит Уго, поднимая перчатки.       — А я тут, блядь, при чём! Каким хуем ваши местечковые разборки меня касаются? — Пайет еле заметно морщится: когда-нибудь он не выдержит и даст подзатыльник Полю. Нет, и сам не безгрешен, — куда там! — но это уже перебор. Ах, да. Он же «молодой человек тонкой душевной организации», чтоб его.       — Этому не то, тому не так — что ж вы такие нежные, — бросает Оливье и идёт в сторону Косельни.       Всё заканчивается так же быстро, как и начинается. Вот совсем недавно ты забиваешь филигранный гол в дальнюю девятку, и все смотрят на тебя с восхищением. Целое мгновение. А потом все расходятся по своим делам. Всего на вечность.       Яркие бутсы утопают в зелёной траве. Психоделично. Взгляд всё больше вязнет в этой гипнотической картине. Внезапно появляются в поле зрения спокойно светлые руки в темной футболке. Они обхватывают бутсу, прежде невыносимо-притягательно яркую, а теперь словно потухшую, и ставят на согнутое колено. Пайету не нужно поднимать взгляд, чтобы знать, чьи это руки. Но вот он смотрит на слегка взъерошенные волосы и уже почти собирается с мыслями, как Антуан смотрит в глаза. И нет, не тонет в море, не пронзает молния, но что-то глубоко внутри рождается и умирает под взглядом пронзительно синих глаз. Что-то омерзительно-прекрасное и катастрофически-чудесное, так быстро, словно ничего и нет.       Потому что ничего и нет. Есть усталость, пожалуй, волнение и некомфортность. Но только не это. Пусть даже у этого нет ни определённой формы, ни конкретного содержания — только туманное, расплывчатое.       — Золотые ноги, — восхищённый голос и детская улыбка, такая простая и честная. —Вы приведёте нас к победе.       Когда Пайет чувствует прикосновение губ Антуана, то почти ничего не остаётся. Ни смущения, ни возмущения, ни ступора. Ничего, что должно быть. Зато есть что-то смутное, какое-то неправильное спокойствие. И Пайет смеётся, ярко и почти искренне, пряча за перезвоном голоса то, чего не должно быть.       Всё заканчивается так же быстро, как и началось. Вот только что Антуан стоит, преклонив колено, и целует ногу. А вот хлопает по плечу и говорит, что с таким напарником они обязательно победят. И Пайет даже не успевает сказать ему, что это он, Антуан, - напарник, с которым побеждают, как тот уходит к Полю.       И это мгновение длится вечность.

Чудо

      Нет, нет, нет. Этого не может быть. Они не могут, не должны, не имеют права вылететь в одной восьмой. От Ирландии. Даже от какой-нибудь Германии. Не сейчас.       Но звучит свисток на перерыв, и на табло один-ноль не в их пользу. Это не безнадёжно, но никому не нужен разбор от тренера, чтобы знать, как плохо они играли. Им и вправду поможет только чудо.       В спёртом воздухе и жёстком свете раздевалки, кажется, каждый знал, кто способен совершить это самое чудо. Этим человеком тоже, кажется, хотел быть каждый. Но мог быть один. Им не был парень, который совсем скоро переедет в Манчестер в статусе самого дорогого игрока в истории, им не был самый красивый футболист Англии, и им не был даже тот, кто уже совершал на турнире чудо. Поэтому, когда тренер подходит к тому, кто действительно мог, и спрашивает у него, где лучше всего ему играть, никто не удивляется и не возмущается. Если и был человек в их команде, способный совершить чудо, когда это не просто желательно, а необходимо, то только футболисту с золотыми ногами и светлой головой.       Когда они выходят из подтрибунного помещения, Пайет мельком замечает лицо Антуана, и, будучи отображением полного спокойствия, оно давало уверенность в будущем успехе. Проходит чуть больше десяти минут, и первый мяч в ворота Ирландии залетает от светлой головы.       Секунды тянутся медленно и упоительно, но время идёт слишком быстро, а им всё ещё нужен второй.       Всего четыре, и Антуан забивает гол. В тот момент десять парней в синей форме и один в чёрной абсолютно счастливы, и в них нет ни капли удивления. Потому что каждый из них знает, что среди них есть человек, способный совершить чудо. И самое главное, это знает Антуан. И не просто знает, но и принимает. Принимает не из-за собственного величия и раздутого самомнения, не из-за слабости партнёров, а потому что только так и может быть.       Роль чудотворца — тяжкая ноша, но парнишка из Макона давно её несёт и, кажется, уже не знает, как жить иначе.       Пайет подбегает к Антуану и встаёт на колено. В первые секунды он удивлённо поднимает бровь, но эта мимолётная заминка быстро сменяется пониманием. Улыбается широко и светло, синие глаза смотрят легко и неотрывно, а Пайет чувствует какое-то удовлетворение и то самое неправильное спокойствие, когда губы Антуана касались его бутс.       На ощупь яркая кожа гладкая и мягкая, приятно-прохладная, а на вкус горьковато-терпкая, отдающая опьяняющей полынью.       — Золотые ноги, — слова растворяются в ликующем гуле. — Вот кто приведёт нас к победе.       На лице Антуана неподдельная, практически детская радость, такая чистая и светлая, что Пайет невольно вспоминает сыновей в моменты их наибольшего счастья. И это практически никак не соотносится с человеком, что с убийственным спокойствием уничтожает надежду парней в зелёном.       Да, чтобы создать собственное чудо, порой необходимо разрушать чьё-то, может, даже более выстраданное и удивительное.       Свисток разрушает ровный гул арены. Они победили! Да, да, да.       Каждый в команде французов непременно подходит к Антуану, чтобы обнять, коснуться, что-то сказать. Этими нехитрыми действиями все выражают благодарность и невольно пытаются ухватить частичку чуда. Когда Пайет подходит и крепко обнимает, то внутри всё рушится, оставляя после себя тихую ноющую боль и что-то совершенно невыразимое. Он и сам не знает что, но когда он улыбается Антуану и смотрит в его синие глаза, всё будто приходит в норму. Внутри снова радость и счастье от победы и то самое неправильное спокойствие, что становится с каждым взглядом синих глаз всё привычней.       Пусть дальше их ждёт Англия, которая непременно мечтает их победить (потому что для англичан нет победы слаще, чем над французами). Потом, в полуфинале, Италия, которая не признаёт собственную слабость и силу соперников (потому что на стороне итальянцев невероятная статистика против немцев). А в финале — Уэльс, который отчаянно тянется к нему (потому что если кто и способен совершить неожиданный проход в финал, то это валлийцы). И в конце они, французы, поднимут кубок (потому что иначе быть не может?). Но сейчас всё хорошо — чудо произошло.

Между — пропасть

      Между добротным и одним из лучших футболистов — пропасть. Пусть сосуществующие в максимально близких мирах, когда дело доходит до настоящего соприкосновения, эта пропасть ощущается особенно болезненно и явно. Пайет вполне довольный своей жизнью: он играл, пожалуй, в лучшей футбольной лиге, далеко не в самой плохой команде и не на последних ролях. У него замечательная семья, а Лондон — прекрасный город. О такой жизни мечтают многие. И когда он встречается с игроками, которым повезло больше, то не чувствует зависти, потому что, в конечном счёте, у него всё хорошо. Каждый раз, когда он встречается с Антуаном в сборной, то не чувствует какой-либо злобы и обиды. Но Пайету больно, больно от той пропасти меж ними — добротным футболистом и одним из лучших. Если для Вест Хэма за счастье попасть в квалификацию еврокубков, то для Атлетико второй финал Лиги Чемпионов за три года не принёс ничего, кроме разочарования. Между их клубами чёртова пропасть, между ними как игроками проклятая пропасть. Но между ними как людьми — пропасть ли? Пайет не мог ответить.       Второй полуфинал чемпионата Европы складывается неважно для обеих команд. У французов — хорошие первые пять минут, а потом сорок минут мучений возле своей штрафной. У немцев — провальная реализация помноженная на тотальное невезение. Но не нужно быть гением, чтобы увидеть между ними пропасть. И когда сбивается дыхание, жгучая боль в груди медленно и верно выжигала все их силы, их шансы на перелом, а немцы двигались с поразительной лёгкостью и быстротой, то Пайет, как и все партнёры по команде, ощущали ужасающую пропасть. С каждой секундой она неумолимо возрастала, и лишь вопрос времени, когда станет непреодолимой.       Звучит свисток, долго и протяжно. Судья идёт в самую гущу футболистов, в руке вспыхивает ярким жёлтым карта — путеводной звездой для одних и давящим ярмом для иных. Обступают немцы и всеми силами пытаются переубедить, но он непреклонен и указывает рукой на точку — на чьё-то проклятие и чью-то надежду.       — Это за итальянцев?! Да? Да будь ты проклят, итальяшка! — крик отчаявшегося немца растворяется в вязком, жгучем мареве звуков, и если судья и слышал, то виду не подал. Его убийственное спокойствие никак не вязалось со стереотипным поведением южан.       — Ты видел руку? — раздаётся тихий вопрос у самого уха Пайета. Он смотрит на взволнованное лицо Муссы и, широко улыбнувшись, ободряюще хлопает по плечу.       Нет, Пайет не видел руку. Ему, по-честному, всё равно — была там рука или нет. Единственное, что имело значение, что действительно важно — это француз у точки, это мяч в сетке ворот немцев (ведь он там будет, правда же?).       Пальцы Антуана напряжённо и нервно сжимают мяч, его лицо — сама серьёзность. Пайет почти встретился с ним взглядом, но тот так глубоко погружён, так убийственно сосредоточен, что вряд ли в эти топкие секунды для него существует что-то кроме мяча и ворот, в которые необходимо попасть.       Топкие секунды до точки сменяются почти остановкой мироздания во время установки мяча и разбега, а потом — резкий удар обрывком момента — гол. Предельно серьёзное лицо озаряется детской радостью. В голове Пайета тонким лучиком в водной толще мелькает когда-то давно услышанная фраза: «Убийца с лицом ребёнка», — и он успевает только удивиться, насколько точно соотносится с Антуаном. Мельк — и исчезает. Вправду убийца. Чужих ворот. И Пайет убит, но делает вид, что всё в порядке.       Между сборными Франции и Германии в тот день – пропасть. Кто-то обязательно должен оказаться по ту сторону удачи, финала, кубка. Не может быть иначе. И в момент, когда золотая нога отправляет мяч в ворота, Франция на правильной стороне.       Между Антуаном и Пайетом — пропасть. Не разница, не различия, а чёртова пропасть. О, будь проклят тот день, час, минута, секунда, когда они осознали. Никто не понял, как так вышло, но чем больше проходило времени, с каждой попыткой делать вид, что всё в порядке, с каждой попыткой преодоления, пропасть ощущалась всё сильней.       И оказалось, между разными сторонами пропасти не всегда есть правильная сторона.

Пустота

      Пайет невольно смотрит на Криштиану. На его лице боль, обида, ненависть, отчаянье и ярость — целый букет.       Пайет пристально вглядывается в себя. А там — пустота. Он смотрит на лица соперников, полные безмолвной решимости, на лица партнёров, полные пронзительного удивления. Но внутри всё та же пустота.       Антуан тянется к мячу, но слишком далеко. Идёт девяностая минута, и не осталось ничего, кроме отчаянья. Неужели опять всё зря? Неужели им, ему, опять не хватит? Он смотрит наверх, а там серая вязкая пустота.       И когда Уго не дотягивается, они всё поняли. Наверно, это было ясно и раньше, но никто в команде не имел права замечать. И теперь минуты между голом и концом кажутся бессмысленными. При всех попытках изменить неизбежное.       Французские игроки смотрят друг на друга — пустые лица и пустые внутри. Безмолвные, обречённые призраки, ещё не осознавшие свою участь. Вдруг заплакал Мусса — и в его слезах абсолютно искренняя боль. У Криштиану те же слёзы, но в них — концентрированное счастье.       Пайет смотрит на точно сходящих с ума португальцев и ничего не чувствует. Он мог бы радоваться сегодня с тем же упоением, но теперь это совсем неважно. И эта мысль не отзывается болью внутри.       Антуан не верит. Вокруг ликующие португальцы, остолбеневшие французы, и не может поверить. Он всё слышит, видит, чувствует – реальность происходящего очевидна. Но не может. Просто не способен. Не сейчас.       Пайет смотрит на пронзительно плачущего Муссу и ничего не чувствует. Он мог бы переживать поражение с той же силой, но, кажется, уже слишком стар. И это наблюдение не кажется ему хоть сколько-нибудь существенным.       Антуан не плачет. Все слёзы выплаканы в детстве, когда снова, в который раз, отказывались принять в клуб, в отрочестве, когда он впервые оказался в другой стране, так далеко от дома, что прекрасный Сан-Себастьян вызывал только ненависть, в Бразилии, когда их победили немцы, в ноябре, когда он часы до звонка проклинал всё на свете, что не уговорил сестру пойти на товарищескую игру, в пяти неделях назад, когда он проиграл свой первый важный финал. А сейчас ничего не осталось.       Пайет смотрит на неверящих товарищей по команде, на болельщиков, с болезненным отчаяньем взирающих на игроков, и ничего не чувствует. Он мог бы чувствовать вину, но в нём что-то сломалось. И это не кажется ему хоть сколько-нибудь значимым.       Антуан не думает. Ни о пути, что пришлось пройти, ни о близости и недоступности вершин успеха, ни о своём долге привести к победе и неспособности этого сделать. Нет, он не позволит себе думать об этом. Не сейчас.       Пайет смотрит на мелькающие на экране гневные сообщения и ничего не чувствует. Он мог бы ощущать обиду или злобу, но в момент, когда летел в сторону Криштиану, ему на доли секунд действительно показалось хорошей идеей выбить его. И это не вызывает ни толики сожаления.       Антуана не осталось. Его сущность, суть вытягивается проклятым зелёным ковром, убивается каждым касанием сферы в течение чёртовых ста двадцати минут и ещё прорвы до этого. А теперь ходит оболочка по газону Стад де Франс, даже способна видеть окружение, чувствовать усталость и ломоту в ногах, отзываться и что-то отвечать. И пройдёт время, он вновь станет целостным и наполненным. Только остаётся, что верить во всесилие целительных способностей времени. Но сейчас Антуана нет.       Уже в раздевалке, когда Оливье внезапно говорит, что среди них второй человек в истории, который за один год проиграл и Лигу Чемпионов, и Чемпионат Европы. Они все смеются, даже Антуан, сквозь отборный мат и проклятья. Пайет смотрит на Антуана, и лучше бы ничего не чувствовать. Ему стыдно, может, если бы не его удар, у португальцев было бы чуть меньше стойкости, и это они бы подняли кубок на Стад де Франс. Ему больно видеть такого Антуана, силящегося показать хоть какие-то эмоции, изобразить нормальность, но выходит паршиво, и надо быть слепым идиотом, чтобы не видеть этого.       Золотые ноги превратились в чугун, светлая голова потускнела, а Антуан — убийца не только чужих ворот, но своих надежд.       Они умерли — Пайет и Антуан. И совершенно неважно, в какой момент наступила та точка небытия, когда внутри ничего не осталось. И совершенно неважно, кто виноват, что наступила та точка небытия, когда внутри ничего не осталось. И виноват ли?       Но как жить с этой пустотой дальше — они не знают.