Воздух в касаниях

      Пальцы у Кенмы были тонкие, даже в какой-то мере изящные, но очень холодные. Нет, у него не было сосудистой дистании, но согреться всё равно хотелось, поэтому он переплетал свои ледяные пальцы с Куроо, чья ладонь была слишком горячей.       Это как-то... поддерживало связь со всем живым, когда он не обращал ни на что внимание.       Кенма проводил анализ задачи, которую им задали на следующий день, даже не трудясь разбудить Куроо, спящего сзади. Тому было явно хорошо дрыхнуть на сгибе собственного локтя, специально вытянув левую руку так, что она чуть ли не свисала с парты. Козуме подцеплял родные пальцы в воздухе, сжимал самые кончики, безразлично смотрел на задачу и продолжал анализ.       Когда Куроо лез целоваться, его рука грела шею Кенмы, но он всё равно ухватывался за пальцы (их мизинцы цеплялись друг за друга), а другую кисть руки уже сжимал сам Тетсуро, осторожно и бережно, словно держал в руке цветок.       Когда Куроо в конец наглел и расслаблялся, Козуме любил сильно прикусывать его нижнюю губу, а потом зализывать. Чтобы не расслаблялся.       Ага, цветок. С шипами.       Кенма сам заметил, что вечно цеплялся за Куроо — честно не понимал, что с ним, — но конец года приближался, приближался, а потребность в Куроо росла и росла с каждым движением, взглядом, жестом, вдохом. Хотелось быть ближе, больше контакта, больше времени. Хотелось ещё чуть больше Куроо. Это ведь нормально.       Перед смертью не надышишься.       Руки Кенмы становились всё холоднее с каждым пройденным днём. Ему казалось, что он вот-вот уронит мяч из рук, что не сможет сделать пас, что не справится с Львом, что провалит переходные экзамены (впрочем, эти мысли роились где-то совсем уж на невидимых границах сознания и подсознания). Просто он привык к нему, привык к такому по-кошачьи дерзкому, хорошему, мягкому, тёплому Куроо. За него хотелось держаться.       Кенма отогревался, пока у них оставалось время.       (Он надеялся, чтобы это время продолжалось дальше — иначе заледенеет от одиночества).