Панихида

      Лето — это жизнь в миниатюре, а августовский день — ее квинтэссенция. Примерно на восьмидесятое по счету утро, просыпаясь, ты поневоле задумываешься об уже случившихся и только еще собирающихся произойти переменах в природе, в повседневных делах и в тебе самом, покорно принимая их неизбежность и понимая, что именно в круговороте времен года заключена одна из простых истин: и это тоже проходит, не обольщайся. Вот и солнце уже светит слегка под другим углом по сравнению со вчерашним, да и желтизны на деревьях прибавилось, вот и пришла пора готовить сани и всерьез задумываться о хлебе насущном, вот и еще один год понаставил черточек на твоем лбу и стравил почти весь веселящий газ из-под ложечки. Убывающее тепло укрощает вечно счастливого юного бунтаря, убежденного, что радость даруется безвозмездно и навсегда, и он уступает место тебе повзрослевшему, опоясавшимся еще одним, пусть и тонким, кольцом и набравшим материала на множество новых уроков, которые еще только предстоит осмыслить и усвоить. И ты бережно, будто светлячка в банке, несешь память о лете навстречу холодам, расставаясь с ним на бесконечные девять месяцев, за которые в тебе снова созреет ребенок. Все-таки не случайно День защиты детей и День знаний приходятся именно на первое июня и первое сентября, отмечая границы стодневного перехода от беззаботности к мудрости…

***

      Деревни и села в этих краях были затоплены более сорока лет назад, и лишь отдельные холмы возвышались теперь над необъятной гладью водохранилища. На одном из таких островков ранним утром в конце августа можно было наблюдать причудливую картину.       Туманная завеса постепенно редела, сквозь нее клочьями проглядывала небесная синева, и наверху воздух уже пронизывали прямые солнечные лучи, но у самой земли по-прежнему царил полумрак, поэтому неподвижная фигура, внезапно выплывшая из дымки, смотрелась сюрреалистически и пугающе, словно оживший мертвец из плохого кинофильма. Когда очертания проступили более отчетливо, стало ясно, что никакой это не зомби, а просто молодой человек в блестящей от влаги черной куртке, стоящий, ссутулившись, перед полуразрушенной сельской церквушкой спиной к ограде. Можно было бы принять его за случайного туриста, охочего до потаенных уголков родного края, если бы не отрешенный взгляд и отсутствие какой-либо заплечной ноши — ни вещмешка, ни сумки при парне не было, а все его пожитки состояли из пустой пятигранной жестяной коробочки, которую он бережно держал в руках, словно величайшую святыню. И поза его, и лицо выражали если не скорбь, то глубокую печаль человека, потерявшего кого-то из близких, и казалось, что из дверей церкви вот-вот выйдет бородатый, морщинистый батюшка и начнет службу по покойному, однако никакого гроба на заросшем бурьяном дворе не стояло — да и откуда ему взяться здесь, в месте, оставленном людьми много лет назад? Не было ни фотографии усопшего, ни свечей, ни иной привычной для таких ситуаций атрибутики — вместо этого перед странником на мокрых листьях лопуха, как на блюдцах, были разложены полукругом дары позднего лета, прекрасные в своей простоте и естественности.       Два крепких, стройных ржаных колоска, меж остей которых задержались капельки росы с отраженной лазурью рассветного неба. Слегка отливающая фиолетовым слива с парой изумрудных листиков у черенка — из тех, что не рассмотришь с первого взгляда в кроне дерева, а попробовав одну, уже не остановишься, позабыв про возможные последствия. Янтарный дубовый лист с золотой оторочкой и ножкой, изогнутой, как у скрипичного ключа. Гроздь спелых ягод рябины, которыми сельские мальчишки так любят обстреливать друг друга из трубочек. Бирюзовая скорлупа нескольких яиц певчего дрозда.       Внезапно встрепенувшись, парень спрятал коробку в карман, наклонился, аккуратно поднял лист с колосками и поднес его к сердцу.       — Упокой, Господи, душу усопшей рабы твоей Славяны, озарявшей жизнь мою в лета минувшие подобно светилу, и сотвори ей вечную память, — поплыло над поляной. — Избавь ее от мучений неправедных и воздай мне по заслугам моим, ныне и присно и во веки веков…       Та же фраза прозвучала еще четырежды, и менялось в ней только имя — за тремя женскими последовало еще одно, непривычное для русского уха, но, скорее всего, также принадлежавшее женщине. Незнакомец брал зеленые блюдца одно за другим, опуская их на прежнее место после очередной краткой речи, и немыслимая смесь церковных формулировок и горячечного бреда завораживала, но не давала ни малейшей зацепки, позволившей бы понять, что это за имена и кто этот сумасшедший.       Положив последнюю из реликвий на землю, незнакомец, пятясь, отошел на несколько шагов, низко поклонился, а затем, машинально проверив сохранность коробки в кармане, развернулся, перемахнул через ветхую плетеную изгородь и скрылся за прибрежными деревьями. Всплеск воды мгновение спустя дал понять, что лодка отчалила, и еще несколько минут среди последних лоскутов тумана мелькали неподвижная спина молодого человека и суровое лицо старика в потертой тельняшке и картузе, молча налегавшего на весла.       Когда окончательно прояснилось и уже по-осеннему прохладные зайчики затеяли чехарду на уцелевшем скате церковной крыши, на поляну вышла девушка с парусиновым рюкзачком за спиной и небольшой книгой в руках — неожиданным атрибутом прогулки в такое время и в таком месте. Похоже, она пребывала в полной гармонии с самой собой: тихонько напевая, гостья бродила по двору, с любопытством рассматривая каждую мелочь на своем пути, пока, наконец, не остановилась у пятачка примятой высокой травы. Некоторое время девушка, нахмурившись, всматривалась в таинственные приношения к лесному алтарю, а затем лицо ее прояснилось, словно ей удалось найти простое решение для казавшейся непосильной задачи, и, весело промурлыкав себе под нос что-то мелодичное, она опустилась на одно колено и принялась собирать нерукотворные дары. Вплетя ржаные колоски в свои волосы, она с аппетитом съела сливу, а косточку положила в левый нагрудный карман ветровки. Огненный лист дуба устроился в томике Пастернака на развороте со стихотворением-тезкой уходящего месяца, аккурат напротив слов: «Мне снилось, что ко мне на проводы вы шли по лесу друг за дружкой». Самые крупные из рябинных бусин пришелица нанизала на нитку и украсила получившимся ожерельем шею, а остальные ссыпала в пузырек из-под духов с полустертой надписью черным лаком: «Яд. Выпей меня». Измельченную скорлупу яиц же она подбросила высоко над собой и, смеясь, окунулась в сухой снегопад.       Вскоре кусты последний раз качнулись за ее спиной, а на лопухах остался лежать заботливо упакованный в целлофановый кармашек листок с пятью словами: «Это не навсегда. Просто дождись». Вокруг шумели густые кроны, роняя первую желтизну, в небе в предвкушении тренировочных полетов перекликались птицы, а белки потихоньку разведывали подходящие места для зимних запасов. Природа готовилась достойно встретить осень, чтобы, переродившись, уйти на очередной виток.