Absolution

      Пресловутый Гластонбери четвертого года двадцать первого века. Чертово лучшее выступление за всю историю фестиваля. Тот день должен был стать либо восхитительным, либо отвратным, но никак не совмещать в себе эти две окраски. И тем более на рок-концерте дело не должно было касаться родных людей, точнее, семьи. Но какое дело госпоже Вселенной до твоих желаний и ожиданий? Она лучше знает, что должно стать с человеком, сколько счастья и скорби прольется на его голову. Но главное, знает госпожа Вселенная – это равновесие. Глобальное, за гранью понимания, равновесие не позволяет даже одной жалкой особи в лице Доминика Ховарда быть абсолютно счастливым или наоборот. Потому что абсолютным может быть только равенство. И ни одному человеку, сколько бы он ни просил, сколько бы молитв ни произнес, никогда не дано познать чистое, без капли дегтя, счастье или же раствориться в концентрированном горе.       Примерно об этом мог думать Доминик, сохрани он такую способность. Вместо этого он стоял в роли некоего трансформатора. Он преобразовывал воспоминания, чересчур реальные от их свежести, в эмоции и ощущения и оставался при этом совершенно безжизненным на вид. Отчаянье – последнее, что можно было уловить в его глазах, когда доктор сообщил, что мистер Уильям Ховард, отец Доминика, мёртв.       Дома и его мать пригласили попрощаться, и, когда он вернулся в холл больницы, где собою подпирал косяк Мэттью, то даже не посмотрел на друга. Хотел, но не нашел сил: Беллз сейчас ассоциировался с концертами, а нужно выбрать что-то одно. Потому что невозможно быть одновременно и в эйфории, и в скорби.       Но Мэтт, вероятно, явив в тот момент воплощение закона матушки Вселенной, подошел к Доминику и обнял его.       - Мне так жаль, - шепнул он и, кажется, шмыгнул носом. – Прости.       Что? Доминик моргнул и нахмурился, подумав секунду о том, за что извиняется Беллз. Но его «прости» звучало органично и уместно, и Дом ответил на объятия.       Друзья стояли так несколько минут, и Ховард уже готов был рыдать от боли и шока, но вернулась его мать. Она не сдерживала слез, и казалось, что ей становилось еще хуже, когда она смотрела на своего сына, пальцы которого секунду назад судорожно сжимали футболку лучшего друга. Ей так хотелось обвинить во всем Беллами и его музыку, но даже сейчас миссис Ховард островком здравого смысла понимала, что он не виноват. Ни он, ни тем более его музыка. Их музыка.       Теперь Доминик обнимал маму, обнимал так крепко, словно мог этим что-то улучшить.       «Теперь она одна», - подумал Ховард и встретился взглядами с Мэттью. Это причинило ужасную боль, чувства прошедших событий хлынули единым потоком, и Дом резко понял единственную вещь: он вернется в Тинмут и не сможет взять в руки палочки еще очень долго.       Доминик практически в одиночку организовал похороны: мать была едва живой от горя. И парень свихнулся бы, если бы рядом не было Беллза.       - Дом, - позвал он, когда они выбирали гроб для отца. Отвратительнее покупки не существовало. – Если ты умрешь раньше, я куплю тебе вон тот, ты не против?       - Что? – Ховард мгновение тупо смотрел на Беллами, а затем перевел взгляд на выбранный им гроб.       Ящик был из лакированного дерева – кажется, дуба – и очень дорогим. Возможно, за счет позолоченных ручек. Одновременно оценив и очень удивившись, Дом вновь посмотрел на друга. Тот слегка улыбался, и улыбка казалась молящей, просящей: «Ну же, оживи». И Доминик вдруг рассмеялся, тихо и хрипло, и на секунду его взгляд стал светлым.       - Не против, - ответил он и осмотрелся. – А я засуну тебя вон в тот, - парень ткнул пальцем в белый с черными полосами гроб. А что, Беллз как раз выступал на Гластонбери в белом плаще.       Друзья обменялись улыбками, и это был первый и последний раз с момента смерти мистера Ховарда и до его похорон. И все это время Мэттью был рядом. Кажется, забыл, что он является набирающим силу композитором и вокалистом группы MUSE и что у них не окончен тур. Он совершенно спокойно находился в Тинмуте, этой абсолютно бесперспективной дыре, и ни слова не говорил о том, как здесь убийственно скучно. Но в отличие от Доминика, который в свободное от дел время не вылезал из дома и был около матери, Мэтт не собирался жить в отчем доме с самого начала и потому снял номер в гостинице.       Доминик имел смутное представление о том, чем занимается Беллз в перерывах между их встречами, которые ни при каких усилиях нельзя было назвать живыми, теплыми и радостными. Мэтт выполнял роль буфера между своим другом и грядущими похоронами. Он не говорил о себе, о музыке, не высказывал ни единой мысли, которая даже косвенным образом могла быть связанной с фестивалем. Он сопереживал Доминику, говорил на темы совершенно отвлеченные и далекие от тех, что могли ранить, либо вовсе молчал, пропуская сквозь себя боль Ховарда, его растерянность и чувство вины, уменьшая их напор. И поэтому, был уверен Дом, оставаясь в одиночестве, Беллз выл от тоски, возможно, сочинял что-то новое и немного композиторствовал.       Но парень оказался не прав. Как только Мэттью закрывал за собой дверь номера, он чувствовал подбирающийся страх. Он боялся, что так и останется один. Отгонял, отпирался от этого ощущения всеми силами, но иногда слишком ярко видел перед глазами уход Доминика из группы, который не мог означать ничего иного, кроме одиночества и стагнации в творчестве или же его полного уничтожения. Мэтт уже оставался надолго без друга: тур по Европе, работа и жизнь в Эксетере, например, но всегда и везде он знал, что Доминик есть в его жизни. И не важно куда, но к нему можно вернуться. А если Дом уйдет, Беллз простить не сможет, так как это бы означало, что группе конец. Крис кинется убеждать, что все не так страшно, что, с одной стороны, Ховарда можно понять, а с другой, не так уж и трудно найти замену этому предателю.       «Ударника можно найти где угодно, - мысленно парировал Мэтт собственные доводы, обернутые в возможные мысли Криса. – Только нужен наш гребаный Ховард, а он будет сидеть в этом захолустье и мотать сопли на кулак, пока сам не скопытится!»       - О, черт, - шепнул Беллами вслух, когда понял, что его страх и отчаянье заставляют винить Дома в том, чего еще даже не произошло. Он утихомирил этот кошмар, но грызущее чувство возможного одиночества никуда не делось и не могло, пока Доминик не решит, что делать.       Мэтт ломал голову над тем, что сказать Ховарду через несколько дней после похорон – к этому времени уже должно прийти полное осознание болезненной истины: отца Дома больше нет; должно стать легче. Продумывание предложений выводило из себя, ведь когда последний раз Мэтт жил, а уж тем более говорил с лучшим другом по сценарию? Однако нужно было подобрать слова, учитывая состояние Доминика, и, самое главное, подавить свой эгоизм, показать, что Мэтт печется не о будущем группы, не о своем персонально, а что волнуется исключительно о Ховарде.       - Который вряд ли поверит в этот бред, - протянул Беллз в стиле «Megalomania». Он намурлыкал некоторые строчки из этой песни и после нескольких неудачных попыток придумать монолог решил, что к черту, на ходу решит, что сказать. Его будут прикрывать десять лет дружбы за плечами и уберегут от глупостей.       Сразу же полегчало, и в спокойную голову пришли слова, ждавшие своей очереди. Они-то как раз могли помочь, будучи очевидными и предсказуемыми. Они годились для песни, которая станет называться «Invincible», и заслужили место на листе бумаги.       В день похорон было солнечно и прохладно. Доминик надел откопанный в шкафу черный костюм и поборол в себе желание прихватить палочки, чтобы швырнуть их в могилу: Мэттью бы такого не пережил.       Доминик не смотрел ни на гроб, на крышке которого едва ли не кучей были навалены цветы, ни на читавшего с книжки священника. Взгляд парня расфокусировался, уши улавливали лишь тихий гул и иногда всхлипы матери. И он бы совсем потерялся в пространстве, если бы не чувствовал, как держит его за руку Мэтт. Ладонь друга в его собственной, это тепло Беллза – практически единственное, что ощущал Дом, и было хорошо. Беллз рядом, иногда поглаживает большим пальцем запястье Ховарда, он молчаливо заполняет собою образовавшуюся пустоту. Дому на мгновение показалось, что теперь в его жизни есть этот низкорослый молодой композитор и никого больше. Позади стоял хороший и добрый Крис, совсем рядом – молча убивающаяся горем мать, но чувствовался лишь Беллз, ненормальный и склонный к нарциссизму всегда, но такой покладистый сейчас, словно напуганный чем-то котенок.       Все прошло тихо и быстро, и люди начали разъезжаться. Миссис Ховард отдала сына в руки друзей, а сама осталась у могилы.       Парни медленно и почти не разговаривая прошли по набережной, и каждый глядел на море и вспоминал что-нибудь связанное с городом и друг с другом. Совсем зеленые мальчики перед их повзрослевшими глазами сбегали с уроков, чтобы лажать на басах, вымучивать из гитары корявые рифы и петь неокрепшим голосом. Они смеялись, ругались матом, курили и строили планы на будущее. К счастью, мало что изменилось за эти годы. Разве что теперь по набережной шли молодые талантливые мужчины, и одного из них пожирала боль.       Вечером Крис уехал, крепко обняв Доминика на прощание. Было уже довольно темно, когда Мэттью предложил дойти до городской площади. Плюс Тинмута был в его размере и численности населения: на площади в такое позднее время никого не было. Мэтт расположился под одним из деревьев, напротив него уселся Дом. Он выглядел еще более потерянным, чем за день до этого, и Беллами вдруг понял, что в голове не вертится ни единого слова. Все они казались бы пошлыми и не несли бы смысла, лишь зря тревожа воздух.       - Помнишь, когда мы решили заниматься музыкой после школы? – голос Доминика прозвучал внезапно, но Мэттью полегчало, и он кивнул. – Мама еще хотела убить нас. Тебя-то, конечно, сильнее, ведь как раз ты перевернул наши с Крисом жизни.       «Нет, ты сделал это с моей жизнью, болван», - подумал Мэтт и прервал монолог друга.       - Тогда за тебя вступился Билл, - сказал он, улыбнувшись. – Сказал, что нужно заниматься тем, к чему душа лежит.       - Да, спасибо ему.       - От нас всех, - добавил Мэтт и посмотрел на друга.       В темноте было плохо видно, но Доминик вытирал слезы со щек. Он снял пиджак и бросил его на траву. Было больно, и хотелось сделать что-нибудь мерзкое. Может, напиться до беспамятства и переспать с кем-то? Здесь, в Тинмуте, в этой дыре? Ха.       - Переночуй у меня, - подал голос Мэтт, чувствуя, что его друг на грани истерики.       - О, Беллз! – в сердцах воскликнул Дом, не услышав даже предложения Беллами, и крепко обнял его, желая вновь ощутить то тепло, что отдавал ему Мэттью на похоронах. Помогло. Солист обнял Доминика в ответ и так и держал его, чувствуя, как он дрожит и пытается сквозь слезы глубоко дышать.       «Доминик не плачет, - подумал Беллами. – Он проигрывает сражение с болью».       - Переночуй у меня, - повторил он через некоторое время, и Дом сразу же согласился.       Не возникло вопросов, когда Беллз повел друга прямиком в свой номер, не предложив даже зарегистрировать его в отдельном. Будучи мальчишками, они много времени проводили друг у друга и спали на одной кровати, чувствуя себя при этом совершенно комфортно.       - Пить будешь?       В номере было темно от недостаточного количества светильников, посередине комнаты стояла двуспальная кровать. Далее по стандарту: тумбочка в изголовье, небольшой стол, к нему два стула, и дополняла картину ванная комната. Просто, тесно и в духе Тинмута.       - А есть что? – Доминик скинул пиджак на пол и забрался на кровать.       - Теплый виски.       - Блеск, - ответил Дом, и, пока Мэтт разливал эту сомнительную радость по стаканам, сполз с кровати и умылся, подставив голову под струю воды.       Из ванной он вышел уже в одних трусах, вещи отправил к пиджаку и уселся на постель.       - Полегчало? – спросил Беллами, глядя на друга и протянул ему стакан.       Дом оторвался от виски и поймал взгляд Мэтта. По выражению темно-синих в таком освещении глаз он понял, что именно имел в виду парень.       - Да, - и удивился тому, что это не ложь. Здесь, в этом номере, наедине с Мэттом было куда спокойнее, чем рядом с матерью в доме, где все напоминало о Билле. И смотреть в бездонные глаза Мэттью теперь было не так больно. – Спасибо. Они прикончили около половины бутылки, прежде чем Доминик попросил Беллза спеть. Мэттью удивленно глянул на Ховарда и отставил бутылку: кое-кому уже хватит.       - Так смотришь, будто мне противен твой голос.       - Мы же не говорим о том, как ты теперь относишься к группе.       - И не будем. Я просто прошу тебя спеть.       Мэтью промолчал, не зная, как среагировать иначе.       Со стула он перебрался на кровать, где Доминик лежал, закинув руки за голову и закрыв глаза. Беллз лег рядом, подперев рукой голову, и начал мурлыкать «Sing For Absolution». Голос постепенно набирал силу, своей красотой и кротостью превращая все мысли в голове Дома в туман. Неужели тот, кто сейчас лежит рядом, это лохматое нелепое существо, написал такую прекрасную песню? И еще множество других: бунтарских, апокалиптических, гиперболизирующих чувства, метафизических, касающихся теории заговора, о любви, лицемерии, перерождении…       Пока Мэтт пел, перед глазами и вопреки желанию мелькало выступление на Гластонбери. Каким был Беллз! Пафосным, помпезным, гениальным! Он играл с толпой, с нотами, с голосом, прекрасно осознавая свое великолепие. Каждое движение, каждый звук был наполнен красотой и самоуверенностью, сквозь которые отчетливо просматривалось главное - бесконечная любовь к тому, что делает солист. Он забылся в музыке, танцуя с гитарой, срываясь на фальцет, драл глотку, струны и был абсолютно счастлив. И Доминик вторил этому счастью, впитывал, заражался им. Он вытворял со своей установкой что-то невероятное, подстегивая эйфорию Мэтта до того состояния, когда хочется крушить и сходить с ума от эмоций. А публика! Люди едва не растерзали Криса в приступе неистовой любви. Кругом царил хаос, массовая истерия, помешательство.       Вот что могла сделать музыка того, кто лежит сейчас рядом, такой непохожий на себя на сцене, ни капли не фальшивый.       Зазвенела тишина. Дом не открывал глаз и не дышал, пытаясь удержать в себе чувства, что вызвал голос Мэтта. Они кололи изнутри, и было немного больно, но совсем иначе: желанно, и хотелось упиться этой болью; Беллами словно являлся кумиром, а не другом.       - Я люблю твой голос, - наконец сказал Ховард. Мэттью со вздохом уронил голову на подушку и придвинулся совсем близко. Его дыхание Доминик едва ощущал на своем плече. – Хочу слышать его и дальше.       Беллз просиял. Поддавшись порыву, он наклонился над другом и поцеловал его в губы, тепло и ласково, и Доминик тихо замычал от удовольствия, а затем услышал:       - Раз ты так хочешь, - и почувствовал, как его обнимают, уютно уложившись рядом. – Спокойной ночи, Дом.       - Спокойной ночи, Беллз, - шепнул Доминик, отыскав своей рукою ладонь Мэтта.       Ночь спокойной не выдалась: Дому не спалось. Возможно, потому что Мэттью был так близко впервые за достаточно долгое время. Ховарду казалось, что тот слишком громко сопит, тогда как Мэтт дышал едва слышно. Около часа он провалялся, рассеянно поглаживая обнажённое плечо друга и думал о том, почему его это не смущает. Они вместе уже десять лет, которые пролетели слишком быстро, чтобы осознать эту цифру. Их дружба началась на городской площади как всего лишь согласие взять в группу странное, тихое существо. И в итоге Мэттью оказался круче и талантливее всех остальных участников группы, а эта его скромность - гранью артистичного характера совсем ещё зелёного гения. Способности к музыке, совершенно внеземные порой мысли и слишком умные для парня пятнадцати лет никак не вязались с видом человека, обладавшего такими талантами. Доминику иногда думалось, что Беллз органичнее бы смотрелся в круглых очках за шахматным столом с таким же задохликом как и он, чем с электрогитарой через плечо. Но затем Мэтт мастерски забивал косяки себе и другу и начинал отменно материться, высказывая своё мнение о родном городе и возможностях, которые он мог предоставить, и все становилось на свои места. Со временем дружба крепла, ребята стали друг у друга единственными, кому можно было рассказать обо всем и довериться с потрохами. Умения Беллза росли как на дрожжах, его талант, упорство и энтузиазм выдавали в итоге восхитительный результат. Росла уверенность солиста в себе, Дому открывались новые составляющие его сущности, такие как пафос и некоторый нарциссизм, которые влияли на творчество и делали его более интересным, непохожим на то, что создавали другие группы. Из многочисленных набросков песен можно было составлять высокопарные речи, и они вовсе не казались бы пошлыми и фальшивыми, потому что сам Мэтт таковым не являлся. Он думал и говорил порой высокими фразами и был совершенно искренним, лишенным желания запудрить мозги ради получения какой-либо выгоды. Это притягивало и завораживало Доминика, все сильнее привязывая его к Мэттью, который чувствовал ту привязанность и отвечал на нее абсолютной взаимностью. Казалось даже, что между ними есть какая-то особая связь, не присущая таким же миллионам пар лучших друзей.       "И, по-моему, - думал Дом, глядя на макушку Мэтта, который обхватил парня руками и ногами, как мягкую игрушку. - Эта связь очень сильно размыла границы дружбы. Никакие друзья не целуются на ночь в губы. Ну, кроме нас, похоже. И уж точно никто не спит таким компрометирующим способом".       Он ухмыльнулся тому, что все внутри него было спокойно. Наверняка из-за того, что Беллз сейчас был нужен, как воздух, несмотря на шаткое будущее группы. Он брал на себя значительную часть поводов для размышлений, и поэтому становилось не так больно и пусто. Ступор проходил, чувство вины не гложило столь яростно, и ощущалась жизнь вокруг.       Посреди ночи Ховард, ожидающий, когда же, наконец, его сморит сон, почувствовал, как Мэттью отодвинулся от него. Солист недовольно вздохнул пару раз и совсем проснулся.       - Ты чего? - шепнул Дом, глядя в голубые с поволокой глаза, выражающие крайнее недовольство.       - Надоел ерзать, вот чего, - огрызнулся Беллз.       - Да я уже чёрт знает сколько лежу тут и пытаюсь уснуть, пока ты руки распускаешь, истеричка, - тем же тоном ответил Ховард и уже через секунду почувствовал резкий удар в бок, а затем вдруг оказался на полу и не успел ничего сказать, как в него прилетела подушка.       -Беллз, сука, - шикнул он злобно и затем услышал смех Мэтта, с довольным видом сидящего на постели. Через некоторое время, потирая ушибленные места, Доминик залез на кровать и поборол желание придушить парня подушкой. Вместо этого он отодвинулся как можно дальше, отвернулся и пробормотал:       - Не нравится - не жмись.       И все равно утром обнаружил, что его обнимают, как плюшевого медведя.       - Ты должен жить здесь, раз дома не можешь, - заявил Беллами, когда Ховард стоял на пороге и почти уже попрощался.       - Могу, почему нет? - Доминик встал у двери и посмотрел на друга так, будто не понимал, в чем дело.       - Потому что там ты и за год не оклемаешься.       Беллз скрестил руки на груди, буравя Ховарда тяжелым взглядом.       "Если он упрется, - подумал Мэтт. - Придётся давить. Тогда конец мифу о заботливом Мэттью. Давай, Дом, не будь бараном".       - Я не оставлю маму одну.       - Что, больше никогда? Планируешь всю жизнь провести здесь? Да это же убьет тебя, и знаешь, почему? Потому что ты не так уж сильно отличаешься от меня.       Доминик уставился на дверную ручку. Ему казалось, что ещё рано, что если он согласится, это будет выглядеть, как предательство и неуважение к тому, кем был Уильям Ховард.       - Здесь больше никого нет, кто бы смог тебе помочь, - сказал Беллз чуть тише и подошёл к Доминику. - Не отказывайся от меня только потому, что тебе больно. Я ведь не даю тебе в руки палочки и не заставляю продолжать тур, просто останься со мной.       - Ладно, - выдохнул Дом через некоторое время и почувствовал, как ему полегчало от этого решения. - Только схожу за вещами.       - Значит, возвращаешься? - спросила миссис Ховард, практически безжизненно наблюдая за тем, как ее сын без разбору кидает вещи в сумку. Доминик старался не смотреть на нее: велика была вероятность того, что он передумает, и тогда все затянется за неопределенный срок, и Мэтт сойдёт с ума.       - Поживу с Беллзом. В соседнем номере, - уточнил он, думая о том, насколько сильно задевает этот поступок его мать. - Из города я пока не уезжаю. Буду почаще приходить, если хочешь.       - Твой отец хотел бы, чтобы ты поскорее вернулся.       - Да... - Доминику на глаза попались палочки, торчащие из-под шкафа. Он хотел нагнуться и поднять их и положить в сумку, но не смог. - Наверное, поэтому и поживу с Беллзом. Он хороший друг и поддержит меня.       Доминик говорил так, словно эти слова были записаны в программе и теперь воспроизводились, монотонно и безэмоционально. Не мог Ховард иначе говорить с матерью. Он любил ее и всем сердцем желал, чтобы скорбь скорее ее отпустила, но хоть сколько-нибудь откровенно он мог беседовать с отцом, а не с ней. Это напоминало о том, что Билла больше нет и вызывало чувство вины и стыда перед матерью. Доминик задышал тяжелее, ощутив давление в груди и спазм в глотке.       "Как девчонка!" - злился он на себя и пытался перекрыть эту злость мыслями о том, что такая реакция - совершенно обычное дело. Он имеет полное право закрыться в себе, не подпуская никого, быть последним эгоистом и думать о том, как ему плохо, потому что он лишился отца! И как же хотелось позволить горю заполнить себя до краев, утопить в нем свои чувства и жить им какое-то время, пока оно не пресытит! Беллз ни за что не позволит. При всей своей натуре маленького тирана по отношению к Ховарду, он сделает все, чтобы другу стало легче. Сам не подпустит к нему никого, кто может сделать ещё больнее, возьмёт часть его чувств на себя, не дав ими упиться. Не позволит забыться в них, каждую секунду одним своим видом напоминая, что он, Мэттью Беллами, жив и находится рядом, и так будет всегда.       - Я приду завтра, - сказал Дом матери, крепко обнял ее и неторопливо пошёл к отелю, всеми силами пытаясь ничего не чувствовать. Вырвать бы у сердца всего несколько минут для холодного безэмоционального разума. Раньше легко получалось, особенно, когда приходилось думать ещё и за Мэтта, иногда находящегося в абсолютной и нераздельной власти эмоций. Сейчас же ничего не вышло.       Доминик отдался воспоминаниям. Через мгновение перед его глазами уже гуляли два нескладных подростка. Тот, что был потемнее, увлеченно рассказывал о чем-то своему другу, активно при этом жестикулируя. Блондин смеялся, они пихали друг друга в бока, были такими нелепыми, но счастливыми. Вот совсем юный Беллами завернул за угол в переулок, где никого не было, и достал пачку сигарет. Нет, он никогда не боялся гнева старших, просто ему безумно нравилось постигать таинство курения наедине с лучшим другом в тёмном переулке на мусорных баках. Практически залпом прикончив пару сигарет, ребята недолго поговорили еще о какой-то ерунде и направились на холм Несс, единственное место в городе, которое им действительно нравилось. И здесь видение оборвалось. Наверное, потому, что с тем холмом было связано слишком многое, чтобы уцепиться за нечто конкретное.       Через какое-то время Дом дошёл до отеля. Он настучал в дверь номера ритм одной из песен и тут же одернул руку. Мэттью открыл и встал на пороге смущенный и немного виноватый на вид, как будто его застукали за просмотром порнухи. И Доминик подумал именно об этом, заглянув за плечо друга: на кровати лежал ноутбук.       - Я могу войти? - спросил Ховард, удивленно глядя на Мэтта. Тот спохватился и зашёл в номер, тут же кинувшись к компьютеру. - Может, мне снять отдельный номер, чтобы тебе не мешать?       Беллз нервничал, а потому не понял шутки.       - Если хочешь, возьми раскладушку. Но спать на ней будешь ты, - ответил он и пару раз глубоко вдохнул, успокаиваясь.       - Беллз, что случилось?       - Такое дело... Прислали запись с Гластонбери.       - Да? - Доминик слишком резко кинул сумку на пол и встал к другу спиной. - И что? Сиди смотри, я лезть не буду.       Мэтт закусил губу.       - Я хочу, чтобы ты посмотрел вместе со мной.       - Зачем? - получилось слишком грубо, и Дом повернулся, чтобы извиниться, но вместо этого выругался: Беллз стоял в каком-то полуметре от него и смотрел проницательным взглядом.       - Мне быть честным или деликатным? - спросил он тихо, шагнул вперёд и поцеловал Доминика в губы, прямо как ночью.       "И что это было?" - выражало лицо Дома, в то время как отдельные части его мозга наслаждались послевкусием поцелуя.       - Честным, - глухо ответил Ховард, тщетно пытаясь привести в порядок голову.       - Хочу, чтобы ты знал, чего можешь лишиться.       - Я знаю, я был там, помнишь? За ударной установкой сидел.       - Не целиком, - тихо и уверенно ответил Мэтт, во взгляде его читалась абсолютная серьезность. - Пожалуйста.       Пару секунд Доминик пытался противостоять этому взгляду.       - Ладно, - сдался он и добавил. - Но я ненавижу тебя за это.       Мэттью был прав. Дом видел всего лишь часть выступления, охватываемую собственными глазами. Теперь же, сквозь волну не самых приятных ощущений, он мог видеть все глазами зрителя: большую сцену, на которой беснуются три человека. И что уж там говорить, со стороны они смотрятся неприлично хорошо. Три молодых британца творили такие вещи, от которых толпа рыдала и хохотала, впадала в коллективный экстаз, так легко в этом состоянии внушаемая и чувствительная к каждому слову. Музыка, извлекаемая из инструментов, не просто ласкала, а возбуждала, как хорошая прелюдия; звон гитарных струн, невыносимый и прекрасный, своею чистотой и громкостью сводил и скручивал внутренности каждого человека в толпе, заставляя их кричать от удовольствия и ради того, чтобы кричать. Не автоматия, а ритм, который отбивал Доминик, задавал темп сердцебиений. И ключевая фигура, чёрная дыра эмоций, засасывающая в себя разум каждого и преобразующая его в абсолютное обожание - Мэттью Беллами. Маленький человек в длинном плаще явил собой воплощение слуха, голоса и сумасшествия. Все подчинялось ему в ту ночь, сердца людей резонировали с его собственным, а потому каждая песня - взрыв, феерия - сводила с ума. Он сводил с ума, мастерски и с удовольствием. Доминик видел его глаза, голубые и похожие сиянием на цвет луны, висевшей высоко над сценой. Они гипнотизировали и заставляли любить их обладателя, который смотрел порой так невинно, и признавались в любви каждому, кто ловил этот взгляд.       Ховард видел себя и удивлялся тому, что он может и как. Он играл чётко, резко, не сбиваясь с ритма, чувствуя гитары Криса и Мэтта, и нельзя было в эти полтора часа найти человека более удовлетворенного жизнью. Подумать только, его любили на тот момент тысячи людей и сам Беллз. Огромное количество народу выплеснуло на него своё обожание и желание, каждый готов был растерзать его, и Мэттью доминировал над ними. Он чувствовался ярче кого бы то ни было и находился действительно близко, доводя счастье ударника до критической точки, растворяя его в удовольствии.       Просматривая запись, Доминик чувствами вернулся в тот день. Он улыбался и не замечал, что Мэтт совсем рядом и смотрит так странно... Пошли титры, и Дом хотел было нажать на "стоп", но Беллз осторожно взял его за руку и взглядом приказал смотреть дальше. Последние слова на экране напомнили о том, какой действительно была та ночь.       "Памяти Уильяма Ховарда".       Это запечатлелось на сетчатке парня, вновь и вновь посылая сигналы в мозг, и пронзающей пустотой восстановило равновесие. Доминик вернулся в реальность, которая причиняла ужасную боль, и тяжело выдохнул, вновь ощущая спазм в глотке.       И снова Беллз, настоящий и не делающий хуже. Он тихонько закрыл ноутбук, убрал его под кровать и сел рядом с другом.       - Я не знаю, как быть, Беллз, - зашептал Дом, глядя в пустоту перед собой. - Это сводит меня с ума. Мне так хочется все бросить. И испытывать это снова и снова до безумия хочется. Меня разорвет, я без тебя не справлюсь.       - Я без тебя тоже, - ответил Мэтт тихо и, прежде чем Доминик счел эти слова преждевременной просьбой продолжить тур, уткнулся носом в плечо друга и заговорил дальше, мягко касаясь губами ткани рубашки. - Помнишь, как мы записывали "Absolution"?       - Я помню твои дурацкие белые волосы и красную шапку, - ухмыльнувшись ответил Доминик, и его ущипнули за бок. Ховард, просмеявшись, склонил голову, едва касаясь виском макушки Мэтта. Почему-то захотелось повернуться и поцеловать его. - Помню, как играли в футбол в перерывах между работой.       - И пляж в Лос-Анджелесе, - Мэттью едва сдерживал желание снять с Дома рубашку и прижаться губами к его голому плечу. - И как мы сидели в кругу и отбивали ритм шлепками по коленям.       - А ещё ты постоянно мешал мне играть. Из-за тебя приходилось начинать все заново.       Мэтт ещё раз ущипнул Доминика и в придачу уложил того на лопатки. Ховард попытался подняться, недовольно бормоча сквозь смех, но Беллз, воспользовавшись моментом, схватился за его предплечья и прижал их к постели.       - Не смеши меня, Беллз. Ты слабее.       - Да? Докажи.       И через несколько мгновений Мэтт оказался в том же положении, в котором минуту назад пребывал Доминик. Как и было задумано.       - Видишь? - довольно спросил блондин, толком не осознавая, что он сидит верхом на лучшем друге, прижимает его руки к постели и смотрит в глаза цвета космоса, которые находятся слишком близко, чтобы противостоять желаниям их обладателя.       - Да, - шепнул Мэтт и слегка выгнулся, ощущая приятную тяжесть во всем теле. Его дыхание участилось, и на выдохе он попросил:       - Поцелуй меня.       Доминик очень сильно хотел обдумать эти слова, однако он вдруг резко ощутил под собой живого человека, несколько слабого и податливого, и глядящего с бесконечной нежностью. Почувствовал, насколько близко находится сейчас Мэтт: губами ощущалось дыхание солиста, каждое его движение - торсом и бедрами, и, чёрт, это было так волнительно.       - Пожалуйста, - услышал Доминик и, загипнотизированный голубыми глазами, наклонился и поцеловал друга. Ховард отпустил его руки, которые тут же заключили парня в объятия, такие чувственные, что Доминик немедленно обнял Мэтта в ответ. Теперь они были слишком близко, целуясь медленно и осторожно, будто впервые пробовали на вкус мороженое со вкусом пива. Поцелуй получился совсем не похожим на те прикосновения, что дарил Мэтт раньше. Это было долго, с нехваткой воздуха, влажно, со сжимающими рубашки пальцами. Сладко и нежно. Но Мэттью вдруг тронул кончиком языка верхнюю губу Ховарда и отстранился. Он пытался отдышаться, потому что несколько секунд назад сдерживал желание застонать, а Доминик нехотя отнял от него руки и лег рядом, гадая, нужно ли что-то говорить.       - Давай уедем отсюда, - подал голос Беллами, медленно облизываясь. Он прикрыл глаза и вздохнул. - Ты и я. К морю. Никому не скажем об этом.       Ховард не мог отделаться от ощущения, что здесь что-то не так. Смущали собственные чувства и реакция на такую близость Мэтта. Вызывало недоверие его поведение: вроде он и ведёт диалоги легко и непринужденно, несмотря на то, что минуту назад целовался с парнем, но чувствуется, что на языке у него вертится нечто гораздо большее, чем предложение поехать к морю. И теперь, когда Дом осознал, что целовать друга ему очень нравится, он твёрдо решил, что должен услышать все несказанное, иначе сойдёт с ума от догадок.       - Хорошо, поехали.       Доминик зашёл попрощаться с матерью, все также разговаривая с ней дежурными фразами и чувствуя, что это причиняет ему такую же боль. Затем он и Беллами взяли напрокат небольшой трейлер, где было два спальных места, и отправились искать самый пустынный пляж, по дороге перехватывая какой-нибудь еды в захолустных кафе. Они слушали в пути музыку, совершенно далекую от той, что создавали сами, разговаривали, курили и смеялись. Было хорошо и свободно, и порой, когда Доминик оставался наедине с собой, за эти чувства, составляющие счастье, его колола вина, и все опять становилось спутанно. Однако клубок противоречивых эмоций распутывался как только Беллз вновь занимал место в голове друга, возвращалась лёгкость, и хотелось вечно колесить с Мэттом в поисках одинокого куска морского побережья.       Нашли. На берегу не было ни души. Кругом лишь море, бьющееся о серые скалы, а ближайший магазин за сотню километров отсюда.       - Идеально, - пробормотал Мэтт, сложив руки на руле и глядя на сине-свинцовую бесконечность.       "В тон "Absolution"", - подумал он и улыбнулся.       Доминик вышел из трейлера. Было холоднее, чем в Тинмуте, влажный соленый воздух пронзал его душу насквозь, и Дом находил это прекрасным.       - Пройдемся? - тихо спросил бесшумно подошедший Мэттью и, не дожидаясь ответа, пошёл вдоль берега, а Доминик за ним. Уши заливал гул прибоя, и в то мгновение не хотелось слышать ничего иного. Море каким-то образом приводило мысли в порядок, утихомиривало переживания, и, шагая вслед за другом, Ховард чувствовал себя умиротворенным и не испытывал за это вины.       Мэтт молча уселся на широкий выступ скалы, плавно уходящей в воду. Он подождал, пока Дом сядет рядом, и сказал:       - Океан останется навечно, как считаешь?       - Надеюсь на это.       - И мы с тобой.       Доминик ухмыльнулся и посмотрел в удивленные глаза цвета горизонта.       - Наша с тобой вечность зависит от того, останусь ли я в группе, - пояснил он.       - Разве это не повод остаться?       Дом замолчал. Он не хотел говорить правду, зная, что она заденет друга.       - Дом? - тихий голос слился с шумом волн, это сочетание нежно ласкало слух, так что отвечать совсем не хотелось.       Мэттью, так и не дождавшись ответа, спрыгнул с выступа и пошёл обратно.       - Разведу костёр, - бросил он напоследок.       "Разве он умеет?" - с некоторым удивлением подумал Ховард и, желая посмотреть и помочь, вновь пошёл следом за Беллзом.       К тому времени, как они закончили маяться с огнём, расстелили огромный плед и открыли какие-то консервы и вино, настал поздний вечер. Море все также шумело, и его практически не было видно в темноте, оставалось заметным только сияние отражающих луну и звезды волн.       - Когда мы последний раз вот так проводили время? - спросил Мэтт, держа в руке откупоренную бутылку вина. Он не злился на Дома за его молчание, зная, что день на море не излечит от боли, только подарит немного спокойствия и жестоко заберет его, когда настанет время уезжать.       - Наверное, ещё в школе, - подумав, ответил блондин и вздохнул от удовольствия, когда Беллами придвинулся ближе и положил голову на его плечо. - Когда умирали со скуки. Но вдвоём на побережье - никогда, - он отнял у друга бутылку и сделал пару глотков, морщась. - Что за кислятину ты купил?       Мэтт пропустил последний комментарий мимо ушей. Он смотрел вдаль, на сверкающую серебром черноту и думал о том, что нет ничего великолепнее океана.       - На небесах только и говорят, что о море, - зашептал Мэттью, и Дом усмехнулся и слегка повернул голову, чтобы касаться губами тёмных волос. - Как оно бесконечно прекрасно. О закате, который они видели; как солнце, погружаясь волны стало алым, как кровь. И почувствовали, что море впитало энергию светила в себя, и солнце было укрощено, и огонь уже догорал в глубине, - тихое дыхание мягко касалось шеи Доминика, и он вспомнил, как они впервые посмотрели этот фильм.       - Ты смеялся сначала, - сказал он, улыбаясь, и почувствовал, что Мэтт улыбается в ответ. - А потом убежал в туалет рыдать.       - Не было такого! - Беллами толкнул друга в бок и отобрал у него бутылку. Он заткнул ее пробкой и положил на камни рядом с пледом, а затем вновь вернулся к плечу Доминика.       - Ещё как было. А потом твои комментарии метались от "как же это возможно" до "я хочу так закончить свою жизнь".       - Нет, теперь все по-другому, - подумав, сказал Мэтт и добавил чуть тише. - Я ещё сделал не все, что хотел, чтобы умереть сейчас здесь, рядом с тобой.       - А чего ты хочешь?       - У меня для тебя... эм... подарок, - резво сменил тему Мэттью. - Закрой глаза и не подсматривай, - и, прежде чем Доминик успел вставить свою реплику, подскочил и отправился к трейлеру. Дом послушался. Вначале он услышал, как хлопнула дверь машины, затем минуту тишины и вновь хлопок двери. Проследил слухом шаги Беллами по камням, а потом лишился возможности двигаться, когда понял, что его друг сидит перед ним и очень близко. Вновь чувствовалось его тепло и дыхание на губах, и чертовски сильно хотелось открыть глаза, чтобы увидеть пару других, похожих сейчас цветом на морскую глубину в ночи. Доминик проглотил ком, вставший в горле, когда почувствовал на щеке ладонь Мэтта, и тихо сказал:       - Ты вроде что-то говорил про подарок.       - Я солгал. Держи глаза закрытыми.       И Мэтт повёл пальцами вниз, тяжело дыша от волнения. Он обласкал шею Ховарда, коснулся его плеча под футболкой, обвел контур ключиц и все ждал, когда Дом пошлет его куда-нибудь подальше, на дно. Но он молчал, и только учащенное дыхание выдавало его удовольствие. Тогда ладони Беллза легли на бедра Ховарда, очень медленно поползли выше, пальцы схватились за футболку и, остановившись на секунду, потянули ее вверх. Доминик подчинился и, не открыв глаз, через мгновение остался сидеть перед другом с голым торсом и с тянущим чувством где-то глубоко в груди ждал нового прикосновения.       Продолжая находиться в каких-то десяти сантиметрах от лица друга и кое-как сдерживая желание поцеловать его, Беллз взял руки Дома в свои, и тот через секунду нащупал пуговицы белоснежной рубашки Мэттью.       - Позволь открыть глаза, - попросил Дом, оглаживая ворот, в то время как пальцы молодого маэстро сжали джинсу на его бедрах.       - Нет.       Доминик усмехнулся и готов был поклясться, что услышал, как Мэтт облизывается. Тогда он нежно, но крепко сжал в пальцах прядь темных волос на затылке солиста, чуть запрокидывая назад его голову, а другой рукой принялся медленно расстегивать рубашку, кончиками пальцев касаясь обнажающейся груди и чувствуя, как его дорогой друг тихонько вздрагивает.       - Скажи мне, - зашептал Дом, встав на колени и все еще держа Беллза за волосы. Теперь он был выше и пусть ни черта не видел, зато ощущал нетерпение Мэтта и его желание, которое тот скрывал кусанием собственных губ после каждого произнесенного Домиником словосочетания. – Какого черта я слушаюсь тебя, когда ты сидишь едва ли не подо мной, а я держу тебя и могу делать, что захочу?       - Думай сам, - ответил Мэтт и, чтобы проверить истинность слов его друга, тихо попросил. – Поцелуй меня.       Беллами дразняще оцарапал поясницу Дома, и тот в который раз понял, что сделает все, о чем его ни попросит этот маленький манипулятор. Он наклонился, с наслаждением запустил всю пятерню в лохматую прическу солиста и прижался, наконец, к его губам, целуя куда смелее, чем в прошлый раз. Мэтт со стоном удовольствия осознал, что вот она – точка бифуркации. В какие-то секунды они не сговариваясь примут решение пойти до конца либо прекратить это все навсегда. И в любом случае, отношения прежними не станут, нельзя будет вернуться на пару дней назад, когда Беллами впервые поцеловал своего друга. Страшно и любопытно.       3…2…1.       Доминик подался вперед, совсем подминая Беллза под себя, а тот, в свою очередь, с завидным энтузиазмом обнял Ховарда за шею, прижимаясь к нему все теснее самыми интимными участками своего тела. Поцелуй становился похожим на откровенную просьбу заняться сексом. За двадцать с лишним лет никто не целовал их с таким жаром. Никогда Доминик не чувствовал на своих губах таких страстных укусов, словно Беллз впрыскивал через них свое желание в кровь Ховарда, чтобы он скорее заразился ответным. И никогда не хотел столь тесно сплестись языками с какой-нибудь девчонкой, пусть даже очень хорошенькой. А Беллз натурально сводил с ума. Он был горячим, податливым, выгибался так, что чувствовалось его напряжение ниже живота и биение сердца, и хотелось зацеловать его всего, сделать ради него все, что угодно и хоть прямо сейчас признаться в любви.       - Эй, Дом, - оторвавшись, позвал Мэтт, и Ховард наконец-то открыл глаза. Дальше пришлось заставлять себя слушать, потому что Беллз со своими неземными глазами и даже в темноте заметно покрасневшими губами, растрепанный и жаждущий, был красивее всего на свете. – Я никакого понятия не имею о том, как… - и вместо окончания предложения он многозначительно посмотрел вниз, где волновало кровь ответное возбуждение Доминика.       - Беллз, - Дом склонился чуть ниже и, не спуская с Мэтта глаз, зашептал прямо в мягкие губы. – Будь у меня подобный опыт, ты бы знал. Так что мы на равных, - он улыбнулся и очень нежно поцеловал солиста, и тот едва не начал мурлыкать от удовольствия.       Прерывистые вздохи Беллами сменились, наконец, тихими стонами, когда Дом принялся ласкать поцелуями его шею. Ховард вспомнил, как под кожей напрягались мышцы и выступали вены, когда Мэттью, отдаваясь эмоциям, пел и кричал что есть силы. В те моменты не существовало зрелища прекраснее, от него перехватывало дыхание, как сейчас, когда Доминик, имея полное право, кусал там, где насыщенно бился пульс.       Целуя Беллза, обнимая его, чувствуя каждое движение его тела, Дом каким-то кусочком сознания понимал, что еще немного, и он пропал. Губы, пальцы, стоны, языки, засосы – все наслаивалось друг на друга, сливалось с шумом моря и треском костра, создавая гармоничную симфонию, которая распаляла кровь, застилала собою разум и заставляла желать. И еще одна нота в виде пылкого поцелуя над поясом джинс или прикосновения ладони к паху – и все перевернется с ног на голову, поразит громом, стрелою – как угодно – и начисто снесет крышу, вывернет наизнанку сердце и поселит в него пугающе сильное и до парадоксов противоречивое чувство под названием «Любовь».       Но это не волновало. Волновал Беллз, едва дышащий от удовольствия, глядящий с неподдельным обожанием, откровенный и принадлежащий только Доминику. Он вновь заполнил собою все существо Ховарда и согревал, возбуждал, давал понять, что любит и просил о взаимности. Поцелуями, вздохами, объятиями и абсолютной открытостью – так Беллз выражал свои чувства, не имея возможности вымолвить ни слова от наслаждения. Он силился не расплавиться и удержаться в реальности в удивительно сильных руках и под мягкими ласковыми губами, и с каждой секундой, каждым движением, прикосновением становилось все более сладко, и совсем не хотелось держаться.       В какой-то момент Мэтт окончательно потерял голову, оказался в нераздельной власти эмоций и ощущений и позволил боли смешаться с удовольствием, которое с лихвой дарил Ховард. Это оказалось невыносимо. Слишком хорошо и не похоже на то, что было до Доминика. Никто с ним не сравнится, никогда, и заменить не сможет, и от этого так больно и сладко, что хочется просить еще, пока все эмоции, которые способен испытать человек, не хлынут на него вскипяченным потоком и не уничтожат на несколько мгновений.       В ушах звенело, шепот волн казался каким-то далеким. Беллза потряхивало, а Дом пытался ровно дышать. Они растянулись на пледе и глупо улыбались, растопленные любовью и теплом огня. Доминик повернул голову в сторону Мэтта, и ему в глаза бросилась любопытная деталь.       - Знаешь, Беллз, - сказал он, все еще учащенно дыша. – Хорошо, что я не снял с тебя рубашку.       Мэттью поднял руку, находящуюся во власти легкого тремора, и с удивлением заметил, что он, оказывается, не совсем голый.       - Ты смотришься в ней потрясающе.       Вместо ответа Беллами притянул Дома к себе и нежно поцеловал его. Какое это блаженство – чувствовать, как руки и ноги становятся тяжелыми, а голова совершенно свободной от мыслей. Тело наполнялось послевкусием секса – ненавязчивой истомой, вызванной воспоминаниями, которые кадр за кадром плавно и легко переключались в мыслях. А целоваться, неторопливо и лениво, чувствовать на себе ладони столь близкого человека, дышать его запахом – это вообще предел мечтаний.       - Нужно потушить огонь и пойти спать, - шепнул Мэтт куда-то в шею Дома. Блондин посмотрел на догорающий костер, затем на кромку берега, испытывающего постоянный наплыв волн, и почувствовал себя счастливым. – Пока нас не вырубило здесь, и мы не замерзли.       - Как скажешь.       Одно спальное место в трейлере оказалось невостребованным: парни чудесным образом уместились рядом, очень тесно друг к другу прижавшись. Мэттью крепко обнял Дома и, мягко целуя его в шею, сказал с улыбкой то, что совсем не требовалось:       - Теперь ты просто обязан вернуться.       Наутро Беллами проснулся один. Он сладко потянулся, разминая затекшие конечности, и некоторое время лежал с закрытыми глазами. Он упустил из памяти некоторые подробности прошлой ночи, но прекрасно помнил, что ему было до одури хорошо. По сути, Беллз даже не знал, что так бывает, а потому сейчас ощущал себя человеком, впервые познавшим настоящее удовольствие.       Через десяток минут до Мэтта все-таки дошло, что Доминика рядом нет. Он нахмурился, оделся и посмотрел на часы, и они показывали, что на дворе уже день. Мэттью вышел из трейлера, ожидая увидеть своего блондина на пледе, который они вчера так и не убрали. Но Ховарда там не было, и на берегу он не сидел. Оглядевшись и уже успев растерять свое утреннее чувство счастья, Беллз заметил друга на выступе, где вчера прервался их разговор. Почесав затылок и ожидая что-то не слишком приятное, Мэтт потащился к той скале.       - Почему тебя не было рядом? – спросил он и заметил, как Дом дрогнул. Выглядел Ховард совершенно потерянным. Он неотрывно смотрел на море, сидел, опустив плечи и сжав губы. Беллз вздохнул. – Что-то не так? Я во сне сбросил тебя с постели?       - Помнишь, на твой вчерашний вопрос я промолчал? Вопрос о поводе, чтобы остаться?       Мэтт кивнул.       - Так вот это повод думать о том, что, если я вдруг лишусь руки, то в скором времени лишусь ещё и тебя. И о том, что ты слишком далеко зашел в своей страсти к манипуляции и желании оставить меня при себе.       - Хм… А я думал, что за десять лет заслужил твоё доверие.       - Беллз, ты переспал со мной, решив, видимо, что из-за этого я останусь в группе! – крикнул Ховард, продолжая глядеть перед собой: он не мог видеть сейчас своего лучшего друга. – Повел себя как шлюха.       Мэттью опустил взгляд и больно закусил губу.       - Ты сказал, что теперь я обязан вернуться.       - Конечно, обязан. Но не по той причине, по какой ты сейчас орешь на меня.       - Я не вижу иной причины! Беллз, в судьбу нашей группы личные отношения вмешиваются сильнее, чем нужно. Я твой лучший друг, и я… Не значит для тебя наша привязанность больше, чем музыка. Не сильнее наша дружба того, что для тебя является жизнью. Ты бы не простил мне ухода и попытался бы сделать все, чтобы я остался. И ты попытался. Потому что я должен быть на ударных, иначе мы с тобой перестанем существовать.       Доминик знал, что это заденет Мэтта, который всегда и безвозмездно был рядом, но должен был высказаться, чувствуя, как внутри него раздирает душу. Он практически ощущал себя преданным, и ему необходимо было понять, так ли это на самом деле. Ховард через минуту молчания посмотрел на друга и тут же пожалел о своём монологе. Мэттью не просто задели эти слова, он сидел, как громом пораженный, не в силах от злости и боли вымолвить ни слова.       - Вот, значит, как ты думаешь, - выдавил он из себя наконец и вперился взглядом в горизонт. - Да, это в моём духе, чего уж там. Я действительно никогда не прощу тебе ухода. Только, Доминик, твоих мозгов, видимо, не хватило, чтобы пойти мыслью дальше и подумать о том, что даже при этом я не смогу тебя... А хотя, знаешь, пошёл к дьяволу, я не собираюсь тебе разжевывать очевидное, как какому-то идиоту, - раздраженно завершил Мэтт, спрыгнул с выступа и, распинывая камни, пошёл обратно к трейлеру, параллельно пытаясь подавить желание сесть в него и уехать, оставив этого сивого осла здесь в полном одиночестве.       А Доминик так и просидел на том же месте до самого вечера, пока не устала задница и спина. Он понятия не имел, что делает Беллз, прокручивая в голове свои слова и ответ солиста. Господи, насколько же все было бы просто, не будь они так друг от друга зависимы. Это какой-то новый уровень дружбы или не дружба вовсе, а нечто связывающее так крепко, что расстаться уже невозможно. И зачем? Как показывает жизнь, ничто не бывает вечным. Им всего-то по двадцать с лишним, ещё столько лет впереди, за которые может произойти что угодно; более того, один из них совершенно неожиданно может исчезнуть прямо завтра, и что тогда? Второй просто сгинет к чертям. Вот вам и вечность, о которой они говорили, уверенные в том, что жизнь на их стороне. Думать об этом невыносимо, будущее резко наполнилось различными "вдруг" и "если", которые убивали подростковую романтику амбиций и планов друзей, и едва ли не стало пугать.       Ховард вернулся к трейлеру и понял, что сейчас они не будут разговаривать. Мэтт развел новый костер и сидел напротив него и что-то жевал. Он не посмотрел в сторону друга и даже не шевельнулся, когда тот прошел мимо. Вымотанный ссорой и роем не самых светлых мыслей, Доминик, не желая даже попытаться завести разговор, направился прямиком в машину, чтобы проспать эту ночь без приключений.       Ничего подобного. Сна не было ни в одном глазу, несмотря на усталость.       «Ну и что он там делать будет один? Он из принципа не придет сюда, будет торчать у костра. И разговаривать со мной не станет, опять пошлет. Да и все равно. Пусть делает, что хочет. Решил, что я останусь, чтобы иметь возможность трахать его периодически. Что за…»       Хотелось как-нибудь оскорбить Беллза в своей голове, но не вышло. Доминик не мог думать плохо о Мэттью. Хотя бы потому, что прошлой ночью он вел себя отнюдь не как расчетливая шлюха. Мэтт был прекрасен. Он полностью доверился, был покорным и открытым и буквально таял от каждого прикосновения. Он точно знал, как подарить ответное удовольствие и делал это с абсолютной самоотдачей. Он целовал так горячо, как никто до этого, а после обнимал нежнее любой девушки.       Ховард почувствовал себя последней сволочью. Стало еще хуже, чем было утром. Даже не зная истинных мотивов Беллами, Доминик мнил виноватым себя. Он едва сдерживал желание начать биться головой о корпус автомобиля, чтобы вытрясти из нее все воспоминания, а в особенности – глупую реплику Мэтта. Но картинки так и мелькали перед глазами, звуки прошлой ночи перекрывали те, что наполняли воздух вокруг сейчас. И все это пробуждало рой дурацких бабочек, бившихся внутри горла и груди. Так нельзя, не чувствуют люди подобного к своим лучшим друзьям.       Ладно, нужно извиниться и узнать, что творится в голове Мэттью. Нужно разобраться в себе и выяснить причину появления черных дыр в животе, когда Беллами смотрит на него и целует.       Доминик тихонько вышел из трейлера и бесшумно закрыл дверь, услышав, что Мэтт мурлычет себе под нос песню, точнее, всего лишь свежий мотив, который в последствие станет «Map Of Problematique». Интересно, много ли он придумал за время, проведенное в Тинмуте? И собирался ли делиться своими соображениями и идеями?       «Нет. Только однажды он поднимал тему группы и творчества до вчерашнего дня. Я даже не наблюдал, как его клинит», - подумал Дом и с улыбкой вспомнил пару моментов, когда Мэтт посреди разговора вдруг становился словно головой ушибленным, а через некоторое время выдавал отрывок мелодии или текста новой песни. Слушая, как Мэттью, сбиваясь, мычит для себя новую композицию, Доминик понял, что ему не хватает этого, что подбор ритма, репетиции, записи и выступления являются его смыслом и желанием жить. Парень подождал, пока Мэттью затихнет и подошел к нему.       - Привет, - сказал он и, не получив ответа, уселся на вторую половину пледа. Погода была хорошая, огонь добавлял тепла, и хотелось заснуть рядом с ним и чтобы ночь не кончалась как можно дольше. К тому же, теперь он мог застать закат, который друзья пропустили вчера, занятые розжигом костра и сексом. Действительно, заход солнца на море стоит того, чтобы стать последним желанием и голубой мечтой. Небо горело ярче, чем огонь. Оно пылало багровым, лиловым и небесно-синим, накрывая собой яркое тонущее солнце, которое окрашивало напоследок воду в медный цвет. Сверкнул последний луч, и все вокруг погрузилось в прохладную темноту, горизонт перестал быть различимым и казалось, что ты сидишь на берегу черной дыры. Черные дыры… Слишком часто их образы находят отклик в душе Дома…       - Я люблю тебя, - услышал Доминик и твёрдо решил, что ему послышалось.       - Что? - переспросил он шёпотом, ощущая, как сердце начинает биться выше того места, где ему положено.       - Я люблю тебя, - повторил Мэтт совершенно ровным тоном, даже взгляд не перевёл в сторону парня, пытавшегося унять дрожь дыхания. - Не как друга, если ты до сих пор не понял. Люблю. Тебя, - сказал он тише. - Давно и сильно.       И прежде чем Дом успел что-то сказать, хотя все слова и мысли разлетелись и, кажется, надолго, Беллз моргнул пару раз, обнял колени, положил на них голову и все таким же спокойным тоном произнёс:       - Вот причина, по которой ты обязан остаться. Я люблю тебя. Убрать тебя, и все рухнет. Задохнется то, что я делаю, умрет группа. Я сам перестану иметь смысл. Поэтому ты просто не имеешь право думать, что я всего лишь развел тебя на потрахаться ради манипуляции.       - Беллз...       - Нет, не надо. Уходи в трейлер.       - За несколько минут до твоего признания я принял решение остаться. Это было даже не столько решение, сколько какое-то внутреннее побуждение. Я не смогу без этого жить. И без тебя не смогу. Надеюсь, ты не будешь думать, что я делаю это из чувства вины.       Доминик не ушел. Он придвинулся к Беллзу и взял его за руку.       - Скажи, - шепнул солист и прижался к Ховарду, не отрывая взволнованного взгляда от его лица.       Дом ощутил, как все внутри него вдруг стало упорядоченным и понятным. Скорбь, черная и грызущая, уступила место светлой тоске по родному отцу и воспоминаниям о нем. Боль ушла, оставив лишь легкий ее оттенок. Чувство вины исчезло бесследно. Больше не было стыдно и страшно при мысли о возвращении, взять в руки палочки не означало стать предателем. Слово «вечность» воспринималось уже не как наивное и напыщенное, но как единственное, описывающее отношения Мэттью Беллами и Доминика Ховарда.       Наверное, вот оно, искупление.       - Я тоже люблю тебя, Беллз.