Российская инструкция по применению немецкого крана

      В узких кругах сплетни разлетаются очень быстро. Кто-то однажды пошутил, что Vaterland, как называют Германию немцы, и Motherland, как кричат за границей россияне, поссорились, и получилась Вторая Мировая. Мол, муж попёр на жену, семейная ссора, а задело весь мир. На шутника никто не обижался. Напротив, острили в ответ.       — Я женат? А я и забыл. Сильно, похоже, краном по затылку прилетело, — говорил Германия.       — Если надо — повторим, — с кровожадным оскалом уверял Россия. Страны по неизвестной причине боялись, воспринимая это как обещание Третьей Мировой. Что Иван, что Людвиг на них лишь рукой махали. Третья Мировая у них была своя, и пределов спальни не покидала.       Вообще, то, как Россия и Германия начали встречаться, достойно отдельной истории. Потому что мешали им в этом все, кому не лень. Америка чуть ли не с пистолетом угрожал Людвигу, обещая разбомбить Дрезден, как это некогда сделал Англия, если тот не прекратит общение с так называемой империей зла. Но Германию, закалённого детством под опекой Пруссии, на понт взять было невозможно. А угрозы именно понтом и были, ибо оба прекрасно понимали, к чему действительно может привести подобная атака. Все государства ЕС порывались Германию и вовсе на цепь посадить, опасаясь, что тот про них забудет и начнёт спонсировать Брагинского. Страх глупый, но массовый. А вслед за странами взбурлили и российские города. Москва клятвенно пообещала снова себя поджечь, если в доме у Ивана появится ещё один немец. Бунтовали Брянск и Смоленск. Кричал под окнами Ростов. Волгоград, Новороссийск и Тула объявили забастовку, мол, не собираются в грязные немецкие лапы сдаваться. А в уголке Петербург, считающий, что ему, культурной столице, не подобает в этом участвовать, успокаивал Калининград. Самопровозглашённый племянник Гилберта ревел, и в рёве его можно было распознать отдельные фразы. Так становилось понятно, что он хочет домой, и новое имя ему не нравится. Бывший Кёнигсберг уже много лет пытался жаловаться своей области, но Гилберт к жалобам был глух, и требовал терпеть. Так ведь мало того, вместе с официальным именем ему и человеческое поменяли. Был Вольфганг Байлшмидт (сам придумал), а стал Владимир Топорнокузнецкий*. Петербург, чьё население с самого начало на немалый процент состояло из немцев, был единственным, кому страдания несчастного города были хоть немного интересны. Остальные были заняты спорами. Когда в ход пошла тяжёлая артиллерия в лице Каменск-Шахтинска, Россия не выдержал. Выволок всех за шиворот вон из дома, и велел без уважительной причины не возвращаться. Всё это сопровождалось оглушительным гоготом одного пруссака, которому уж очень было интересно, чем вся эта канитель завершится. А завершилась вполне себе хэппи-эндом. Его брат сумел сойтись с Иваном. И, вроде, всё, что тут ещё можно сказать? Да только не всё так просто. И тут свои преграды.       Во-первых, влюблённые голубки желали проживать под одной крышей. Но они страны, и позволить этого себе не могут. Это Гилберт, не желая делить кров с вечно ноющим «племянником», свалил к Ивану в Оренбург. Он же область. А государству нельзя на постоянку переезжать. Вот и метались Россия и Германия из Оренбурга в Гамбург, и обратно. Месяц там, месяц там. И Гилберта за собой, а то у него тоска по родным землям. А ещё были бытовые проблемы.       Людвиг всегда ненавидел бардак, а Иван всегда обожал разбрасывать носки по дому. Германия подбирал их, складывал парами в ровные штабеля в специальный ящичек для носков, и ругался. Претензия вечно одна и та же — он Брагинскому в уборщицы не нанимался. И он не женщина. Россия с улыбкой напоминал, что он и сам не дама. Ведь и Людвиг не идеален. Немецкая любовь к пиву сказывалась, ибо вечерами Германия занимал место на диване, вытянув ноги и вооружившись кружкой хмельного напитка. Во-первых, из-за этого в кровати Брагинский вынужден был нюхать жуткий перегар от партнёра, а во-вторых, Людвиг в этом деле оказался тем ещё привередой. Нет, Иван, конечно, ожидал, что его парень, как и Пруссия, не станет пить что угодно, но на качественное немецкое пиво улетало слишком много денег. Два раза Россия проводил пивной эксперимент, предлагая братьям Байлшмидт по банке балтики. Результат надо было видеть. Покуда младший, позеленев, хрипел на полу, отплёвываясь, старший выливал остатки в унитаз, безостановочно перекрещиваясь. Иван, добрая душа, добил их информацией о том, что эта дрянь популярна у его молодёжи. А потом начинал тыкать Людвигу в лицо статистикой по употреблению алкоголя в разных странах. Злые цифры гласили, что Германия страдает алкоголизмом на порядок сильнее России. Ещё Брагинский не уставал постоянно напоминать, что от пива растёт живот, и запугивал перспективой отрастить пивное брюхо. Людвиг запугиваться не желал, демонстрируя мускулистый пресс.       Но самая главная проблема была довольно-таки непростой, крайне интимного характера. Они встречались уже довольно давно, и оба имели относительно друг друга некие фантазии. Россия и Германия уже не раз зажимали друг друга по углам, лапали в постели, жарко целовались, но дальше взаимных мастурбаций дело не заходило. Они оба — суровые мужчины, а потому банально не могли определиться, кому быть снизу. Добровольно уступать позицию актива никто не желал. А трахаться хочется. Сперматоксикоз, нервозность… Выливалось всё это на многострадальную голову Гилберта. Он сам никак не мог взять в толк, в чём проблема. Ну, как дети малые!       — А вы по очереди, — посоветовал он однажды страдальцам. Но счастливая парочка окрестила его дебилом. И лишь через неделю он узнал, почему.       — И как нам решить, кто первый? — прямо в лоб спросил младший брат. Пруссия — на другие названия Великий оказывался отзываться — даже не понял, о чём речь.       — Первый в чём? В выносе мусора?       — В сексе. Ты же сказал, меняться. А как нам выбрать первого? — тут Гилберт подавился чаем. Он ещё во время Второй Мировой понял, что у Запада капитально течёт и машет шифером крыша. Но не догадывался, что всё так плохо.       — Ну, жребий тяните, монетку киньте.       Германия ушёл, поблагодарив за совет. Но кровать за стенкой так и не начала стучать. Гадая, что опять не так, Гилберт изнывал от этой гнетущей тишины несколько ночей, пытаясь представить масштабы ахтунга. Масштабы оказались такими, что в своём величии не уступали альбиносу. Такой великолепной дурости старший Байлшмидт ещё ни разу в жизни не слышал. А ведь он прожил много веков. Россия, переминаясь с ноги на ногу и краснея, ибо неудобно всё же говорить о таком с тем, кто его парня вырастил, выдал потрясающий своим идиотизмом перл:       — Тоесть, мы жребий тянем, определяем нижнего, и ему потом до следующего раза ждать? Как-то долго.       Пруссия матерился долго, и ни разу не повторился. Он в отчаянии бился головой об стенку, кричал, швырялся стульями и молился всем известным ему богам, чтобы они благословили подобную дурость. Это было выше его понимания. Ну как же так? Ладно, брат, у него с головой не всё в порядке. Но Иван-то куда? А на вид нормальное государство. Хорошенько прооравшись, Гилберт с оскалом попавшего в пункт переливания крови вампира за руку потащил несчастного Ваню к дивану, усадил и приказал с места не уходить. После этого он смерчем унёсся куда-то в другую часть дома, и вскоре пинками привёл Германию.       Уморительная картина: сверхдержава и просто сильная страна сидят рядышком, сжавшись в комок, дрожа от страха, как нашкодившие школьники, а перед ними, точно мама после собрания, вышагивает, заложив руки за спину и стуча каблуками, область. Пруссия ходил взад-вперёд, кипя от возмущения, и периодически испепеляя взглядом. Россия и Германия дружно втягивали головы в плечи, и незаметно держались за руки. Гилберт ещё немного поизображал взбешённого родителя, прежде чем начать говорить наигранно мягким и нежным голосом:       — Милые мои, догадываетесь ли Вы, для чего это собрание? — Иван и Людвиг синхронно помотали головами, выражая полное непонимание ситуации, — я так и думал. Ну что же, что и следовало ожидать от дураков. Теперь поясняю. У нас, точнее, у вас, серьёзная проблема. Догадываетесь? — и снова тишина. Вся доброта стекла с лица Байлшмидта, как селевой поток. Зрачки расширились, губы изогнулись, в между бровей появилась глубокая, похожая на трещину, складка.       — Идиоты! — взревел Гилберт, долбанув рукой по столу, — да вы уже заебали! Взрослые мужики, а не можете банально потрахаться! Повторюсь, заебали! Что, так и будете ко мне вечно бегать? Гилберт, а в каком нам порядке? Гилберт, а в какой позе? Гилберт, а клизму делать надо? Гилберт, а какая смазка лучше? Я слишком велик, чтобы заниматься такими вопросами, но, так уж и быть, помогу. Пользуйтесь, пока я добрый. Решайте, кто задницу подставит, а то совсем как дети малые. Ладно, Запад, он… — тут альбинос заткнулся. Глаза его комично округлились, будто Гилберт только что совершил открытие мировых масштабов. Подсев к брату, и заботливо приобняв его за плечи, Пруссия с трудом выдавил из себя:       — Малыш, тебе же всего сто сорок пять годиков! Ты же, возможно, ещё девственник… Стоп, а по меркам стран ты вообще совершеннолетний? У, Брагинский, педофил поганый…       — Брат, заткнись. Нет, не девственник. И мой человеческий возраст — двадцать лет. Я совершеннолетний.       — По крайней мере, в этой стране, — тихо сказал Россия, но его никто не услышал.       — Так, ладно, — словно очнувшись от собственной дурости, продолжил Гилберт, — исходя из ваших вопросов, я придумал один вариант. Вы жребием выбираете, кто первый сверху, делаете дело, и тут же меняетесь. Тогда до следующего раза ждать не надо.       Повисла пауза. Тишину нарушал лишь скрип мозгов, и Байлшмидт уже решил было, что всё наконец-то закончилось. Как оказалось, рано радовался. Голубки переглянулись, прежде чем хором спросить:       — А если не равно по времени выйдет?       — Не понял, — на Гилберта посмотрели, как на полного идиота.       — Ну, что делать, если один потратит больше времени, чем второй?       — Mein gott! — Пруссия схватился за голову, — Вы идиоты просто охуительных масштабов! Ну, таймер поставьте. Каждому по десять минут.       На этом собрание было окончено, и до вечера Гилберта никто не беспокоил. Когда Великий уже укладывался в постельку, подготовив рядышком место для своей любимой птички, к нему в комнату ворвалась сладкая парочка. Оба в одних трусах, причём почему-то бельё было под их триколоры. Не ожидавший вторжения Гилберт свалился на пол. Сверху на него уставились две пары крайне недовольных глаз.       — Ну, что вам надо, ироды?       — Брат, мы обсудили твоё предложение, и сделали вывод, — начал Германия.       — Мы сами, если что, по сигналу таймера не расцепимся, — завершил Россия.       — Ну, а от меня вам что надо?       — Физическая помощь, — страдальцы подхватили Пруссию под белы рученьки, и потащили к себе в спальню. Сообразив, чего возжелал этот дуэт идиотов, Гилберт начал сражаться. Он отбрыкивался, как только мог, пинался, царапался, и даже кусался. В ответ его упрашивали, умоляли. Ему угрожали, его шантажировали, и, наконец, альбинос сдался. Лучше один раз потерпеть, и дальше жить спокойно, чем выносить то, что есть сейчас.       — Хорошо, — согласился Гилберт, — только возьму хронометр.       Хронометр Пруссии — вещь особенная. Антиквариат, сделан из чистого серебра, с гравировкой орла. За столько лет ни разу не сбился, а ведь подарен был самим Старым Фрицем. Истинное прусское качество, сейчас таких не делают. Гилберт этим хронометром крайне дорожил, и на современные часы переходить отказывался. Использовать такое сокровище в подобном ужасе — верховное кощунство. Но падать ниже уже некуда, раз согласился. Только извращенец будет наблюдать, как брат и его парень занимаются сексом. Гилберт ощущал себя извращенцем в квадрате, ибо он собрался помогать своему брату и его парню заниматься сексом.       Надев перчатки, на случай, если надо будет растаскивать тела, и снова мысленно вопрошая, какого хрена он на это согласился, Гилберт дал сигнал к началу. Первым по праву жребия был Россия.       — На счёт три. Eins, zwei, drei!       Иван был в восторге. Наконец-то у них будет нормальный секс, и он, Россия, сверху! Обнажённый Германия лежал под ним, но особого энтузиазма на арийском лице не наблюдалось. Все необходимые приготовления были сделаны ещё до того, как их обеспокоил вопрос времени, а потому сейчас оставалось просто взять, и трахнуть Людвига. Ну, и воплотить свою давнюю грязную фантазию. Ох, как долго Ваня этого ждал…       Ни для кого не секрет, что Россия любит свой кран. Тот самый, водопроводный, вырванный из земли в Германии. Волшебная палочка боли, как ласково называл свою игрушку Брагинский, была всегда отполирована. Край, которым труба располагалась ранее в земле, был обрезан и подточен, чтобы хозяин не порезался о грубый металл. Немецкое качество. Людвиг явно унаследовал умение делать вещи хорошо. И сейчас Иван собирался вернуть кран на родину, в Германию. Только сделать это он собирался очень по-русски, через задницу.       Кстати, о заднице. У Германии она была просто отличная, такую грех не шлёпнуть, что Россия и сделал почти сразу же. Людвиг зашипел, но ничего не сказал. Ему это явно не очень понравилось. Ну, что поделать, всё решил жребий. Задумка Ивана состояла в том, чтобы взять гордого мощного немца без прелюдий. Просто вставить. Грубо, до судорог.       Щёлкнула крышка тюбика с лубрикантом, и прозрачная, пахнущая каким-то фруктом, слизь покрыла край стальной трубы. Россия в несколько движений размазал вещество по той части крана, которая, согласно плану, должна была оказаться в Германии. Идеально. Перехватив свою игрушку поудобнее, Иван раздвинул второй рукой ягодицы партнёра, и замер, увидев розовое колечко мышц, через которое ему и полагалось вторгнуться в чужие земли. Людвиг же наверняка никого сюда не подпускал. Не будет ли ему слишком больно? Да и засомневался он во вместительности немецкой задницы, труба-то широкая, добротная. Впрочем, сомнения оказались молниеносно откинуты в сторону, а водопроводная труба вернулась в родную страну. Пусть привыкает, что с Россией в койке будет жёстко. Он ещё и удовольствие получит.       Услышав вопль младшего брата, Гилберт рискнул повернуться, и первой его мыслью было прибить Россию на месте. Брагинский, не церемонясь, имел кричащего, извивающегося под ним Людвига своим краном. По лицу немца ручьём текли слёзы, которые этот русский садист слизывал, будто амброзию. От расправы Гилберта остановило лишь одно: несмотря на крики и слёзы, Запад не предпринимал попыток оттолкнуть Ивана, да и вообще, двигал бёдрами навстречу. Людвигу это нравилось. Ошарашенный этим открытием, Гилберт снова отвернулся, уставившись в циферблат.       Для самого Германии реальность расплылась и местами стёрлась. Внизу спины и между ног всё горело. Было очень больно, даже слёзы текли. Будь Людвиг человеком — не выдержал бы. Но он не человек, и происходящее ему, как ни странно, очень даже нравилось. Россия творил с его телом примерно то же самое, что Германия собирался сотворить с Брагинским. Жёстко, без подготовок. Чтоб до гланд пробрало. Внезапно раздался похабный чавкающий звук, и в теле стало как-то пусто. Труба исчезла. Но не успел Германия пожаловаться, как я него уже вставили кое-что получше. Всё же, настоящий член ничто не заменит. А холодный металл трубы легонько коснулся шеи. Да, Брагинский предупреждал, что хочет поиграть дыханием, так что Германия лишь кивнул и ногами обнял партнёра за талию, при каждом толчке принимая его в себя на максимальную глубину. Было по-прежднему больно, зато после крана дырка оказалась разработана просто на отлично.       Россия схватил трубу у среза правой рукой, а левой у изгиба. Он видел, что у Германии член колом стоит, но делать с этим ничего не собирался. Сверхдержава и так может кого угодно довести до экстаза, не прибегая к онанизму. Людвигу полагалось кончить лишь от смеси ощущений. Боль, толчки о простату, укусы на шее, влага на щеках, холод трубы на коже, шлепки от столкновения тел, хлюпанье смазки в заднице. Брагинский собирался добавить к этому лишь последнюю, самую важную деталь. Как вишенку на верхушку пирожного. Сладкий недостаток кислорода. Поместив трубу поперёк бледного горла, Россия начал давить.       Людвиг знал, что вреда ему не причинят, но страх перед удушьем никуда не исчезал. Диафрагма рефлекторно начала сокращаться. Организм в панике пытался совершить вдох, наполнить лёгкие кислородом. Но не выходило. В пылу происходящего Германия даже забыл условный сигнал, чтобы заставить Россию прекратить. Перед глазами поплыли чёрные точки. Раздался неясный шум, похожий отдалённо на чей-то голос, и затем Ивана резко сдёрнули с него. Несколько шлепков по щекам. Германия сфокусировал взгляд, и обнаружил, что над ним навис его брат.       — Запад, ты как?       — Охуительно, — заверил Людвиг, применив одно из любимых слов России. Приняв сидячее положение, немец потёр оставшийся на шее красный след, и тут его озарило. Оргазмов не было. Время Брагинского вышло. Сейчас его очередь. По лицу Людвига расползлась настолько кровожадная улыбка, что даже Эд Гейн удручённо рыдал бы в уголке, если бы увидел.       — Ванечка, — елейным голосом, напомнившим о Белоруссии, пропел Германия, встав, — а время вышло. Готовь свой прелестный пухлый зад.       Россия нервно сглотнул и ощутил, как диаметр его ануса стремительно приближается к нулю. Перспектива его не радовала. То, что оргазма ни у кого не было — серьёзный прокол. Германия — один, Россия — ноль. Ведь всё это соревнование. И Людвиг тоже это понимает. Вон, как лыбится от осознания своей маленькой победы. Но это лишь первый тайм. Сейчас будет второй, и уж там-то Ваня отыграется. Он даже почувствовал себя членом своей собственной сборной по футболу. Так же безбожно просрал очко. Ну, Россия, в отличие от своих футболистов, хоть попал. Не по мячу правда, а в чужую задницу, но попал же. Он ведь туда и метил.       — Ну, раз жертв нет, продолжим. Eins, zwei, drei. Давай, Запад, не опозорь Великого меня, не зря же я тебя воспитывал! — Гилберт явно втянулся и, похоже, сострадания к Ивану не испытывал. Видимо, он получал огромное моральное удовлетворение, не имея возможности нормально отомстить за утерю статуса страны. Коварно, и очень по-гилбертовски. Тут, глядя на Германию, можно даже предположить, что Пруссия растил его как тайное оружие. Чтобы соблазнял обидчиков брата, и имел их, покуда несчастные не согласились бы на что угодно. И сейчас, похоже, первое испытание этого оружия в деле.       Получив сигнал, Людвиг схватил расширитель и оперативно подмял Россию под себя, проталкивая кусок металла ему в рот. Когда маленький грязный секрет Германии, его любовь к искусству БДСМ, стараниями одного итальянца стал общественным достоянием, страны единогласно решили, что любимая вещь Людвига — хлыст. Он даже, чисто ради антуража, начал цеплять этот предмет к поясу. А что, на саммитах картина ещё та: немец в военной форме расхаживает, говорит и при этом вертит в руке потрёпанный хлыст. Уровень внимания сразу повысился. Но страны ошиблись. Любимая игрушка Германии — расширитель. Это простое колечко с ремешками любому придавало очень милый внешний вид, и открывало новые границы. И сейчас оно смотрелось на Брагинском просто восхитительно. Далее в ход пошла верёвка, и тут Людвиг на секунду задумался. И что же ему сделать? Базовый бондаж — скучно. Пентаграмма? Для пентаграммы нужны объёмные дамские груди, которых у Ивана нет. В итоге, провозившись две минуты, Германия применил стрекозу. С зафикрированными сзади, вытянутыми прямыми руками, Россия и впрямь стал похож на это насекомое. Расширитель держал рот открытым, но не позволял потоку ругательств извергнуться наружу.       Удовлетворённо оглядев результат своих трудов, Людвиг подёргал узлы, проверяя на прочность. Великолепно. После проверки немец толкнул связанного в спину, заставляя опуститься на колени. Иван уткнулся носом в кровать, оттопырив кверху задницу. Связанные руки, как слипшиеся стрекозиные крылья, неудобно торчали где-то в воздухе. Из незакрывающегося рта на подушку тек ручеёк слюны. Пришёл черёд Брагинского ощущать. И ощущения не заставили себя долго ждать. Одной рукой придавив голову нижнего, немец второй почти что ласково огладил мягкие ягодицы. Уж что-что, а пятую точку себе Россия отъел с самого детства. Такую удобно хватать.       — Внимание, внимание, высаживаю свои войска, — издевательски сообщил Германия, начав входить. Когда он успел добавить смазки — вопрос века. Но Ивану было не до того. Его член был крепко сжат мощной немецкой рукой, и первое движение оказалось таким резким, что Россия даже испугался. Ну, а вдруг оторвёт? И правда, будет тогда матушка-Россия. Будто бы мысли Ивана были прочитаны, рука несколько сбавила обороты и ослабила хватку. Но расслабиться Брагинскому не дали. Германия начал двигаться резко, отрывисто. Ладонь с затыка скользнула к лицу, и в открытый рот проскользнули пальцы. Простонав что-то возмущённое, Иван мотнул головой, за что получил ощутимый удар по оттопыренной заднице и агрессивный укус в плечо.       — Oh, ja, ja… Das ist fantastish, Russland… — прозвучало прямо над ухом. Рука на члене ритмично сжималась и разжималась, скользя по всей длине. Иван даже сам не заметил, как начал получать удовольствие. Промычав нечто нечленораздельное, Россия подался назад, буквально вколачиваясь в бёдра партнёра, насаживаясь максимально глубоко. Рука убралась изо рта. Послышался тихий металический лязг, и член Ивана отпустили. Возмущённый такой несправедливостью, Россия собрался было возмутиться, но не успел. Несколько мощных толчков сзади эффективно подавили возмущение, вырвав скомканный стон. Между ног внезапно оказался холодный металл. С трудом до Брагинского дошло, что это его родной кран. И что этим краном его сейчас будут натирать. Ай да немец, ай да извращенец. Надо потом будет узнать у Гилберта, как такого воспитать.Ну, вдруг России придётся однажды страну новую растить? А кран начал движение...       Оргазм подкатил за минуту до истечения времени. России было очень хорошо, и хотелось просто полежать. Максимум пообниматься. Никак не доводить до экстаза припозднившегося с этим делом любовника. Но у Людвига оказались другие планы. Всё же, расширитель - вещь великая. Развернув податливое тело, Германия за волосы подтянул голову Ивана поближе, и впихнул всё ещё стоящий Дрезден ему в рот. Вот уж, точно до самых гланд. Довольно застонав, Людвиг толкнулся немного вперёд, затем назад. России было слишком лень сопротивляться, а потому он позволил отыметь себя в рот. Глотать, правда, не стал, и всё семя растеклось по телу и простыни.       - Время! - Гилберт развернулся, чтобы увидеть, как развязывают Россию, - а, Вы уже. Ну всё, ублюдки, дальше сами, а Великий пошёл спать.       Оставив, вроде бы, определившихся, что им для счастья надо, голубков наедине друг с другом, Пруссия отправился к себе. После такого опыта ему просто необходимо подлечить психику, а то она уж очень серьёзно пострадала. Гилберт наивно полагал, что на этом кошмар окончен. Ещё никто и никогда так не ошибался. Утром горе-любовники не могли встать, и старший Байлшмидт был вынужден носиться по дому с пузырями со льдом наперевес, и лечить ноющие поясницы страдальцев. Парочка остервенело кивала на все нелестные эпитеты, и обещала в следующий раз сдерживаться. Но настоящий Армагеддон наступил через неделю, когда боль в пятых точках утихла, и парням вздумалось повторить.       Увидав жалобные лица прокравшихся к нему в ночи Брагинского и Запада, Гилберт заподозрил очередную подлянку. И чуйка его не подвела.       - Гил, что нам делать? - жалобно затянул Иван. От его голоса и гора бы прослезилась.       - Что случилось? Что опять?       - Брат, случилась катастрофа, - Германия выглядел так печально, что его можно было прямо с места отправлять на похороны, - теперь мы оба хотим быть снизу.       В ту ночь было полнолуние. В свете громадного серебряного диска всё было видно, как днём. Вокруг ни души, все спят. Даже мелкая живность, обожающая трещать под луной, ничем не выдавала своего присутствия. Как говорили древние мудрецы, подобное отсутствие звуков не к добру. И, о небеса, они были тысячу раз правы. Тишину оренбургской ночи прорезал полный мировой скорби прусский вопль.