Отпевайте!

Закат мягко окрашивал мир в розовые цвета, зажигая на горизонте пока еще незаметную точку солнца. Лучами оно цеплялось за людей, пытаясь выкарабкаться, чтобы успеть к грядущему зрелищу - народ потихоньку подтягивался к главной площади города взбудораженный, возбужденный и практически восторженный, хотя ничего еще даже и не началось, а до назначенного события еще была куча времени. - Как ты мог, Господи... Ромео - охранник, страж, будущий палач - лихорадочно переминался с ноги на ногу, ощутимо подрагивая, будто бы на эшафот поднимается он сам. Парня, еще совсем молодого, сильно трясет, и эту слабость можно посчитать за нетерпение или страх перед первой в жизни экзекуцией, но все было куда проще - ему предстояло казнить собственного любовника. Рос ужас, когда Ромео, закрыв глаза, видел себя стоящим на деревянных, кривых досках перед толпой народа, обвиняемым в грехах похоти и мужеложства - парень был труслив, и все знали это. Рос ужас, когда Ромео, подняв веки, видел лицо возлюбленного серьезное и сосредоточенное, как и всегда, пускай даже зная, что не доживет до конца этого дня. Рос ужас, когда Ромео оглядывался и понимал, что хода назад нет и не будет, что расшевелившуюся толпу можно успокоить только дав ей желаемое - кровь и мучения. Рос ужас, ведь Ромео знал, что он сам должен был быть не палачом вовсе, а жертвой, падшей в грех и увязшей в нем. - Не поминай имя божье всуе, иначе со мной отправишься, за компанию. Куромаку мрачно усмехнулся, сам скидывая с тела грубую и грязную рубашку, практически бесполезную - настолько она была рваной. Полностью обнаженный, бывший когда-то доверенным лицом самого Короля аристократ выпрямил измученную спину, подставляя запястья тяжелым оковам и позволяя Ромео нежно вплести в свои словно посыпанные пеплом волосы цветок лилии, как следовало негласному ритуалу. В обычном состоянии, тот обязательно пошутил бы про то, что мужчинам следует нести цветы исключительно в зубах, но сейчас ситуация не располагала к шуткам. - Не забудь "диадему",- хмыкает Серый, как его часто называли друзья, ровным голосом добавляя:- И прекрати так нервничать. Лилия и бумажная, в насмешку, корона были обязательными атрибутами того, кто был пойман на подделке документов. Связанные впереди руки и веревка, стягивающая шею - непреднамеренного убийцы. Волевая и гордая осанка - издержками прекраснейшего воспитания, а открытый, смелый взгляд - чистым блефом: Куромаку не видел без своих очков практически ничего, кроме расплывающихся пятен. - Почему именно ты, Боже, Куромаку, кто тебя дернул заступиться?- Ромео потянулся, водружая корону на словно бы седую голову приговоренного, осторожно, чтобы не помять листья цветка.- Ты никогда не был благороден! Так почему?.. Почему?.. Почему, ответь мне?! Стражник почти было прильнул к худощавому плечу, но Куромаку резко им дернул, хмуря брови. Мертвенная бледность внезапно пробила мужчину, почти одновременно с напряженной судорогой, скрутившей все нутро и мгновенно ушедшей в кончики пальцев; он глянул на собственного палача будто бы видел его впервые, коснулся бутона цветка на своей голове и сжал губы плотнее, кусая внутреннюю сторону щек. Передумывать и бояться было уже поздно, и с пониманием этого кровь отливала от лица Серого все сильнее, а тот, кто мог бы успокоить, сам сейчас был на грани. "Пойман с поличным на месте преступления. Обвиняется в убийстве, колдовстве и деятельности против Его Величества!"- именно эта фраза красовалась во всех официальных бумагах с легкой подачи самого Куромаку. На самом же деле королевский советник лишь прикрывал настоящего преступника, используя как доказательство свою личную неприязнь к Его Величеству, резко вспыхнувшую после показательного Костра Тщеславия, в котором исчезли все драгоценные книги, что Серый собирал всю свою жизнь. Опустевшая библиотека, опустевший дом - у мужчины, закованного в кандалы, не было ни шанса. Более-менее умные люди либо на стороне Короля, либо мертвы, а Куромаку, вышедший из знатного рода приближенных, и вовсе был гениален. Если учесть, что он в открытую выступил против правителя страны, то несложно предсказать ближайшее будущее Серого. - Так надо,- коротко и лаконично, в духе Куромаку. Его накопления и кое-какие фамильные драгоценности уже давно были расфасованы в небольшие мешочки, а часть - потрачена на билеты с необходимыми припасами. Ромео и его брату, Феликсу, не о чем беспокоиться - найти их не успеют, даже если все сложится в самую неудачную для парней сторону. Все было давно просчитано самим серым кардиналом страны, отличным стратегом от природы, и, если честно, то тот сам был доволен своей работой, к которой подошел чрезвычайно основательно - Ромео и Феликс были обеспечены безопасностью на несколько месяцев, которых с лихвой хватит на передышку. - Я же в тебя влюблен! Куромаку, ты беспощадный лжец!- высокопарно, по старой привычке неугомонного Дон Жуана, но так привычно и по-родному.- Ты обещал, что мы будем вместе! - Не обещал я ничего. Ты, как всегда, сам себе эти слова надумал. Перед глазами, на удивление, не мелькали воспоминания, зато вот во внезапно пересохшем горле знатно першило, а гематомы неприязненно заныли, словно предупреждая о грядущей боли. Куромаку поморщился, мысленно адресуя сам себе слова, мол, скоро все закончится. Вот тебе и конец, умник. - Они же прикажут пытать!- Ромео возмущенно поднял глаза.- Тебе и так досталось! Из тебя же "показания" тисками вытягивали! Допрос и правда был довольно... неприятным. С пристрастием. Серый предпочел бы забыть бесконечные избиения и унижения - стражники, тюремщики и прочие плебеи, дорвавшись до аристократа, уже не могли остановиться, сбивая спесь и проверяя гордость "холеного неженки" на прочность. Не давали положенной еды, пытали сверх меры, а постоянные домогательства и то, что следовало дальше Куромаку сносил лишь чудом, каким-то образом вовремя абстрагируясь и сохраняя внешнее равнодушие. Физически мужчина был истерзан снаружи и внутри, держась только на силе воли, а за душевное его здоровье не смог бы поручиться и он сам, замечая в собственном поведении нечто несвойственное и странное, с трудом пресекая будто бы чужое желание разреветься, свернувшись в клубочек. Мысль, что Ромео, в случае провала, тоже пройдет через подобное, пронзила разум лезвием гильотины. - Делай, как говорят,- почти прохрипел Куромаку вдруг севшим голосом,- Захотят поиздеваться - пусть, иначе догадаются. Понял меня?- он дернул парня за плечо.- Обещай, что будешь послушным! Ромео стиснул зубы, не отрывая внимательного взгляда от отчаянно блеснувших глаз Куромаку, чей зрачок неожиданно резко сузился до крохотной точки. Судьба Серого была уже определена, а пропасть его жертве зря не позволил бы сам Ромео. С тяжелым сердцем он кивнул. - Ты хоть понимаешь, на что меня обрек сейчас?- обреченно простонал Ромео, не сводя жадного взора с лица того, кого - неожиданно! - смог полюбить взаправду. Куромаку промолчал, угрюмо вглядываясь туда, откуда вот-вот должна была появиться нарочито ужасная телега с клеткой, что и повезет мученика на эшафот. Идея, что Ромео и придется убить его, не нравилась Серому, но ничего изменить он уже не мог. В любом случае, аристократ оставил Феликсу нужные лекарства и инструкции на случай, если Фортуна отвернется от братьев, показав свою широкую и беспросветную спину. Топот копыт возвестил о приближении "экипажа". Куромаку мгновенно выпрямился, расправив худые плечи, вновь окружая себя аурой изысканности и небрежного нетерпения, которая сопровождала любую светскую персону. Или уже бывшую светской. ... В белой, до болезненного вычищенной рубашке (символ невинности и чистоты!), едва прикрывающей обнаженное тело, Куромаку стоит все с такой же гордо вскинутой головой и холодным, пронзающим взглядом, не позволяющим ни одному из зевак швырнуть что-то в преступника и добровольного изгнанника. Ветер, зачастую посещающий этот город в подобное время дня, треплет одежду Серого, хлопает ею по коже, обрисовывая гротескными складками отощавшую фигуру, распрямленную непокорной пружиной, и позорный убийца выглядит сейчас настолько величественно, что бумажная корона кажется почти настоящей - прикрой на миг глаза, и на ней заиграют металлические отсветы. Глашатай, порочно пестрый и неуместный в своем отточенном золотыми нитями камзоле, кажется нелепым посмешищем, излишне ярким пятном, совершающем слишком много движений. Он был такой... земной! Прибитый к тверди собственными мелкими проблемами намертво, если сравнивать с белеющим чуть выше, распятым на черном от засохшей крови и времени кресте силуэтом, от которого нельзя было оторвать глаз. - ...и приговаривается к очищению души через смертную казнь! Куромаку сжимает челюсти крепче, стараясь максимально расслабиться, но собственный вес не позволяет найти облегчения. Ладони едва ли не разодраны в клочья попытками палача вбить в них длинные гвозди - у Ромео дрожали руки, и вместо того, чтобы быстро и легко закончить с распятием, он разорвал верхний слой мышц к чертовой матери под аккомпанемент шумных, на грани стона, вздохов Серого. С ногами было чуть легче, не видя бледного, но решительного лица, Ромео прибавил в уверенности и темпе. Однако, когда все закончилось и крест, обложенный сухими дровами и травой, был поставлен на нужное место, по телу преступника волнами проходили судороги, а на белоснежной рубашке гадко растекались как будто бы греховные пятна - кровь от подживающих было ран, полученных в темнице. Бедра Куромаку дрожали, и он не мог унять этого, словно имел контроль только над верхней частью собственного тела. Грудь разрывало тяжелое дыхание, плечи сводило от неудобной позы и тянущей боли, а гвозди, плотно вогнанные в плоть, крепко удерживали, делая любое движение крайне болезненным. Серый, сумевший удержать в глотке крики и стоны, сейчас шумно дышал, понимая, что огонь точно вырвет их, заставит забыться и окончательно сведет с ума и так подорвавшего психику мужчину Собравшаяся на балкончиках ближайших зданий аристократия была возбуждена - казнили их представителя - но народ, ловящий ясный взор серых глаз хранил тишину, что разбивающимся вдребезги бокалом резал осколками уши изнутри. Куромаку ненавидел их всех, ненавидел так сильно, что эта злоба черным вихрем встающих на места механизмов поднималась и удерживала в сознании, отставив неприятные ощущения на второй план. Яростный взгляд, шальной и бросающий вызов, в какой-то момент уперся в застланные отчаянной тоской паскудные глаза слабого Ромео. А внизу, в изножье, занимался огонь.