KaiSoo story.

Это так грустно, когда вещи остаются без хозяев. . . Столько лет прошло с тех пор, как Кенсу в последний раз ступал по скрипучему полу небольшого дома у озера, за тысячи километров от городской суеты и постоянной спешки. Здесь, где время течет почти лениво, не плескаясь и не журча, разрезая слух, как там, в Сеуле. Здесь, где каждый уголочек напоминает прошлое, где каждая вещь хранит историю: незначительно ласковую и до боли важную. Так давно, что Кенсу уже и забыл, каково это, дышать полной грудью воспоминаний. Забыл, каково это, когда дыхание перехватывает, а глаза щиплет от непрошеных слез. Забыл, что все-таки не забыл того, кто пил из мутно-красной кружки, что до сих пор стоит на столе, не тронутой годами, под слоем пыли, но на своем месте: рядом с его, Кенсу, когда-то любимой фарфоровой чашкой. Кадрами из черно-белого кинофильма пролетают перед глазами моменты из той жизни, где они пили горячий шоколад, сцеловывая с губ друг друга «усики» и щебеча милые фразочки, прямо, как в дорамах. Отличие лишь в том, что тогда была самая настоящая и искренняя любовь, а не фальшивая игра безымянных героев. Улыбаться все еще трудно, но Кенсу пытается. На улице раннее утро, парень сорвался в путь вчера вечером, как и тогда, бросив все и забрав с собой только документы. А здесь все также очень ярко по утрам. Зеркальная гладь озера все также отражает лучики восходящего солнца, и панорамное окно на всю стену гостеприимно пускает свет, освещая пыльный домик. Каждый раз, каждое утро Кенсу думал, что по утрам их маленькая крепость оживает, словно обретает душу или крылья, как Ангел, как Хранитель их хрупкого счастья. Он верил в это, целуя смуглого парня в плечо, бесполезно пытаясь разбудить. В итоге, он всегда засыпал на полчасика или чуть больше, нежась в теплых объятиях любимого. А его пижама до сих пор здесь, заметил До, осторожно присаживаясь на край кровати и касаясь кончиками пальцев смятой одежды, небрежно брошенной прямо на подушку и, скорее всего, забытой в спешке, как и наручные часы, подаренные им на Рождество, что покоились на прикроватной тумбочке, навсегда застыв на цифре восемь. Интересно, механизм остановился в восемь утра, как сейчас, или в восемь вечера, как в тот день, когда они впервые поссорились. Кенсу помнил, как разбил вазу, в порыве злости, и порезался. Помнил, как Чонин испугался, потому что рана была глубокой, а кровь не переставала капать, уродливо пачкая белоснежный ковер. Чонин беспокоился, не находя себе места, потому что виноват. Сейчас, те капельки крови всего лишь размытые коричневые следы на грязно-сером подобии некогда дорогого ковра. Кенсу тоскливо хмыкнул, понимая, что вспомнил имя, которое не забыл, к сожалению. Вспомнил человека, которому тогда, в тот же вечер, после обработки раны, отдавал себя, лежа на чертовом ковре, в ответ принимая всю его бесконечную страсть и любовь. В груди кольнуло, а лучи солнца слепили глаза, насильно и услужливо, только на время, выводя из воспоминаний. Кенсу больше не живет им, он не помнит его, просто мегаполис не дает времени на прошлое, подгоняя вперед. Но только не здесь, где вещи лежат нетронутыми, уже который год; где рамки с фотографиями все еще хранят их вместе. Фотографии везде, ведь они так любили сниматься. Запечатлеть друг друга, важные и не очень моменты жизни - почти закон или правило. Чонин любил «лепить» коллажи, приклеивая свои творения на стены вместо картин. И глядя на это сейчас, Кенсу не может сдержать слезы, поджимая губы и беззвучно рыдая над тем, что они потеряли. На улице прекрасная ясная погода, без тяжелых дождевых облаков, но в душе, словно ночь и гроза. В тот день, когда они, влюбленные и счастливые, впервые приехали сюда, была гроза. В день, когда они уехали по отдельности, разбив друг другу сердце, стояла такая же погода, как сейчас. И это тяготило, словно горы обрушились на плечи. Кенсу ненавидел ясную погоду, как и беспорядок. Беспорядок, который сам же устроил, когда уходил. Беспорядок, который «дополнил» Чонин, чуть позже, когда уходил он, даже не закрыв за собой дверь в дом, где все вещи остались лежать на своих местах. Журналы и газеты на низком столике в гостиной, уже пожелтевшие с годами. Кенсу помнил, как они покупали их, без разбора - просто огромную кучу, потому что жили очень далеко, и ездить до ближайшей деревни приходилось долго. Так они могли примерно знать, что происходит в мире без них, будто бы это их волновало. Нет, ни капельки, но они продолжали покупать несчастные газеты. Чонин даже читал иногда. Иногда, когда не нависал над Кенсу, повалив на диван, когда не ласкал податливое тело сильными руками и чувственными губами. Иногда, очень редко, когда вспоминал, что в мире есть еще что-то/кто-то, кроме До Кенсу. Кенсу же не вспоминал об этом никогда. Вся его жизнь крутилась вокруг Чонина. И когда же все это успело измениться? Когда любовь дала сбой? Когда они начали кричать друг на друга, что сделали не так, когда допустили ошибку? Когда счастье успело кинуть их в бездну отчаяния и боли? Кенсу не знал, не помнил, память начисто стерла причины разрыва. А помнит ли Чонин? Хоть что-нибудь? Вспоминает ли он такое теплое прошлое хоть разочек в год? Может быть, может, и нет. Все же, да, вспоминает, наверно, чаще Кенсу. Это так грустно, когда вещи остаются без хозяев, но никто из них не собирался собрать свои и взять с собой в город, в новую жизнь, в настоящее и для будущего. Ни один из них не собирался этого делать. Никогда. Все оставалось на своих местах. Все в прошлом, куда так приятно иногда возвращаться, внезапно бросив все дела и бежать/ехать, сломя голову, чтобы видеть, чтобы знать, что когда-то была любовь. Самая настоящая, искренняя и, пожалуй, единственная. Это так грустно, когда люди остаются без любви. . .