Лента Мёбиуса

Когда Ханзо смотрит на МакКри, тот отводит взгляд и поджимает губы. Нежность, подобная тающему маслу, убаюкивает и расплывается по комнате, наполняя комнату тонким, едва различимым ароматом предвкушения. Окна зашторены, и оба убеждены, что находятся совсем одни, чтобы, не дай бог, ни одна душа не могла потревожить их единение. С каких-то пор, учитывая сезонную нагрузку заданиями, они стали видеться реже, но это только мучило и вынуждало желать друг друга больше — во всех смыслах. Заботливо касаться волос, спрашивать о самочувствии и, наливая кофе, совсем не задумываться и приносить вторую чашку. Дело привычки. Ложиться спать и не бояться кошмаров, просыпаться и не знать усталости от осознания грядущего дня. Они дарили друг другу радость от совместного умиротворения, но оба жалеют, что поняли это так поздно, растрачивая время на интрижки и оскорбления, гадости и безразмерную страсть, которая пожирала все настоящие чувства и ощущения. Шимада мягко касается губ Джесси, когда тот, как и попросил японец, лежал недвижимый — лишь смотрящий с подлинным восхищением, насколько Ханзо прекрасен в своей отстраненности, но еще более восхитителен, когда позволяет ей отойти на второй план ради него. Еще Шимада обещал, что сегодня все будет по-другому, и это привлекло его внимание, вынудив прийти на место встречи даже быстрее положенного. МакКри всегда опаздывал и никогда не носил с собой часы — словно игнорировал течение времени, и именно это служило долгим и громким негодованием его парня, который всякий раз, сколько Джесси ни опаздывал, приходил точь-в-точь вовремя. «Его парня». МакКри невольно заулыбался, когда в его голову закралась такая привычная, но все еще радующая мысль о том, что они, наконец, перестали бояться друг друга, людей вокруг и позволили себе принять неизбежное. И впервые, теперь признается себе Джесси, слово «неизбежное» не ассоциируется у него с чем-то плохим. Ковбой замер, когда лучник с какой-то привычной ему осторожностью медленно расстегивал непослушные пуговицы клетчатой рубашки, то и дело заглядывая в глаза МакКри — тот продолжал безотрывно наблюдать за действиями Ханзо, словно от них зависело нечто большее, чем простая встреча по выходным. Большее, чем то, что они называют «давай завтра у меня». Каждое прикосновение, вздох и слово — большее, чем просто то, чем оно является. Шимада, словно задумавшись, выводит на груди и животе Джесси какие-то узоры, и второй готов был поклясться, что это его никому не понятная и не нужная каллиграфия (о боже, как же он ее ненавидел!). С этим было связано много странных моментов. Например, даже тот случай, когда они впервые должны были пересечься наедине, но МакКри, как обычно, опоздал, а, придя, обнаружил на столе небольшой лист бумаги с идеально выведенными иероглифами. Тому было абсолютно невдомек, что этот треклятый японец имел в виду, но, самодовольно ухмыльнувшись, решил, что это признание в любви. «Японцы ведь все стеснительные, а я просто чертовски обворожителен. Все сходится», — решил для себя ковбой, с внутренним удовлетворением кивая головой, и, сложив листочек, положил его в нагрудный карман. С тех самых пор каждый взгляд Ханзо воспринимался по-другому — он был заискивающим, и МакКри искренне не понимал, почему, когда он касается губами его шеи со спины, тот испуганно выставлял локти назад и шипел, шепча проклятья на своем ублюдском, никому не нужном японском. Чуть позже, когда они вспоминали эту ситуацию, Шимада ответил на вопрос, мучивший ковбоя так долго: ответил, что же на самом деле было написано на том самом листке. Когда МакКри высказал свою догадку, Ханзо лишь тихо посмеялся, прикрывая рот рукой, как фарфоровая японская куколка (и даже не пытайтесь убедить МакКри, что это не так и что Ханзо отнюдь не маленькая и отнюдь не девочка) из туристических магазинчиков, сказав, что он ошибается. Ошибается, потому что там было написано нечто вроде «дурак, ты снова опоздал». «Да уж, дурак», — выдохнул стрелок, поднимая глаза на Ханзо и любуясь его профилем, когда тот смотрел куда-то в окно и привычно хмурился. Ханзо всегда был очень задумчивым, и один бог знает, о чем можно так долго и много думать. Так вот бог, может, и знал, а МакКри и по сей день — нет. Ханзо и МакКри, при всей своей непохожести, обо всем договариваются: будь то выбор, что они хотят есть на завтрак в выходной, когда никуда не нужно торопиться, или места, куда они пойдут; это же касалось и темы секса. Мужчины оба учились слушать и слышать, проникать в слова друг друга и принимать все с должным чувством такта и ответственности, и с неделями, месяцами и годами таких тренировок они достигли консенсуса. «Плод соглашения — истинное доверие, доверие — это подарок судьбы». Сначала было очень неловко, оба отводили глаза друг от друга, словно совсем чужие люди, не понимающие, почему они должны говорить об этом, но затем, раз за разом, попытка за попыткой, губы невольно раскрывались в попытке поделиться. Поделиться чем-то, чем ни с кем больше нельзя, — сокровенным. С губ Ханзо слетает тихий стон, когда он припадает губами к солоноватой коже МакКри. Джесси обеспокоенно кладет руку тому на плечо, но лучник лишь улыбается, как бы говоря: «Все хорошо, я просто жутко соскучился». «И я соскучился, просто до чертиков», — уже вслух отвечает МакКри. Шимада поднимает удивленный взгляд, но затем, словно напоминая себе о том, насколько хорошо они понимают друг друга, утыкается носом тому куда-то в висок. Потом они молчат: только вдохи и выдохи, впитывающиеся в стены маленькой комнаты, сотрясают тишину и делают с ней нечто особенное — нечто, что получается, когда двое так близки. Так сильно, что ничто не нуждается в огласке. — Я не переживу, если не смогу видеть тебя чаще, — жалуется Джесси, целуя любовника в щеку и прикрывая глаза. — В том, что тебя нет рядом, конечно, есть свои плюсы, милый: я, например, безнаказанно курю в помещениях! Но не думаю, что есть еще что-то… более важное, чем общество тебя, — со смущением добавляет он. МакКри не привык предаваться романтике, даже если атмосфера и настроение располагали, и он считал это юношеской глупостью и издержками любых отношений, пребывающих в конфетно-букетном периоде. Но все равно ничего не мог с этим поделать. Он утонул в том, от чего так долго открещивался, но совсем не сожалеет, ведь ему нравится, как Ханзо отводит взгляд и закусывает губу, когда он говорит такие вещи. Ханзо издает недовольный вздох, но выражение его лица быстро, словно переходящий в мажор аккорд, сменяется мягкой улыбкой: — Вот когда поймешь, что скоро помрешь из-за своей дури, скажешь мне спасибо, — сердце Джесси бьется так быстро, несмотря на то, что его лицо абсолютно спокойно, и Ханзо вслушивается в ритмичную, самую приятную музыку — музыку любимого человека. Он закрывает глаза и обвивает шею МакКри руками, а он, в свою очередь, послушно приподнимается и не жалуется, что ему абсолютно неудобно чувствовать костлявые руки Шимады у себя на затылке. — А вот и не скажу, — спустя какое-то время отвечает ковбой, посмеиваясь. — Тебе же нравится, как я пахну, Ханзо, душка. Не отрицай очевидную вещь. — А тебе, видимо, нравятся мои подзатыльники. Мазохист. Улыбка Джесси приобретает игривую нотку, и это может выглядеть, как насмешка, но они оба знают, что это не так. Все их упреки и поддевки давным-давно перестали иметь цель испортить друг другу настроение. Хотя, в первые их встречи на каждую выходку МакКри прилетала одна стрела — и прямо в его шляпу! На грани смерти-то Джесси и понимал, что влюбляется. Влюбляется в человека, который с легкостью и отточенным навыком может снести ему голову не только стрелой. Они на самом деле похожи на ленту Мёбиуса: сколько ни разрезай, сколько ни пытайся рассоединить, а в итоге ничего не получается — ничего, кроме двух насмерть сцепленных друг с другом колец. Осознание этого дарит им обоим покой и ощущение завершенности, а понятие «дом» приобретает новое значение, а особенно для тех, кто его больше не имеет. Дом там, где тебя ждут, а они всегда друг друга ждут.