Parallel curve

— Чимин, — тихо зовёт Юнги, вглядываясь в опущенную рыжеволосую голову. — Чимин, мать твою, приди в себя! — срывается на крик. Крик действует на Чимина отрезвляюще. Он не хотел смотреть, как Юнги избивают. Не хотел смотреть, как ему больно и в уголках глаз слёзы, а более всего не хотел смотреть, как Тэхён отдаёт Юнги забытое, самое сокровенное: тот их последний поцелуй ночью, прежде чем Тэхён ушёл обратно в свою комнату. Тот самый поцелуй, где губы были одни, а адресаты совершенно разные. И если бы Тэхён погиб, Чимин запечатал бы на губах Чонгука такой же: горький, но безмерно нежный. — Чимин, расстегни наручники, нам нужно сваливать отсюда, слышишь?! — хриплый надрывный рык пронизывает насквозь. Пак с трудом поднимается, пошатывается, спотыкается о собственные затёкшие ноги, но до спальни всё же доходит, скользя туманным расфокусированным взглядом по комнате. Краем глаза он замечает кровь на подбородке Юнги, его странный осознанный взгляд, которого прежде никогда за ним не замечал, а также совсем взрослую горькую улыбку. Мин, быть может, здорово за сегодня вырос. По крайней мере, Чимину хочется в это верить. Верить сильнее, чем в бога и дьявола, больше не представляя на их месте Юнги. — В ящике тумбочки, — холодно бросает и отворачивается, когда Чимин присаживается рядом и с максимальной нежностью берёт Шугу за запястье, высвобождая из стальной хватки наручников. Юнги, морщась, потирает запястье, слышит заливистый вой полицейских сирен и понимает, что нужно сваливать как можно быстрее, иначе повяжут всех. Он резко подрывается, хватает «ключи» от машины, хватает за руку Чимина, который почему-то рыдает взахлёб, утираясь рукавом рубашки, срывается с места и бежит к чёрному ходу, оставляя позади один проигрыш и увесистый пистолет, с шестнадцати лет являющийся пожизненным приговором. Пожалуй, Юнги уйдёт на условно-досрочное, даже если придётся умереть от рук своего отца. Внезапно для себя Мин останавливается почти у самого выхода, отпуская тёплую чиминову ладошку, и легко ступает к небольшому бару с элитным алкоголем для зализывания ран после бессмысленных ночей и разговоров. Он отворяет стеклянную дверцу, выбирает самый престижный виски и с огромным удовольствием разбивает бутылку об пол, судорожно облизывая губы. Содрогнувшийся и всё ещё рыдающий Чимин прижимает всю ту же ладонь к дрожащим губам и понимает, вглядываясь в почти чёрное озеро миновых глаз, что он не собирается оставлять после себя и крупицу сахара. Юнги не собирается вправду. Шуга вытягивает из кармана брюк зажигалку, подаренную отцом на двадцатилетие, с выгравированным проклятым гербом семьи Мин, который через определённое время был бы выгравирован и на теле Юнги — только чёрным и слишком больно, — и откидывает крышку, всматриваясь в яркий пляшущий огонёк, так похожий на него самого. Думает секунду, выкидывает из головы воспоминания, бросает зажигалку в дурманящую светло-карамельную лужу и бежит прочь. Прочь от насмехающейся судьбы, прочь от золотой клетки, прочь от жизни в замкнутом круге, выбранной для себя кем-то другим. Прочь от всего. Они выбегают через чёрный потайной ход, к счастью, не оцепленный полицией, забираются в машину настолько быстро, насколько могут, и Юнги вдавливает педаль газа, несясь в туманную неизвестность. Суперкар разгоняется до ста за считаные секунды, а Мин замирает совсем, вглядываясь в зеркало заднего вида: там пока ещё еле заметные бушующие языки пламени и треск выжженных сожалений, разносящий душераздирающий плач датчиков дыма по всей округе. Огонь очищает всё. Огонь похож на древнее божество, молитва которому приносит спасение, и он очищает даже Юнги. Мин сдавливает руль, стряхивает с плеч раздражение и смотрит только вперёд, не обращая никакого внимания на зарёванного Чимина, который всё ещё пускает сопли и не может прийти в себя, коротко всхлипывая. Что ж, всё это дерьмо любого бы подкосило, поэтому Юнги извиняется мысленно и вжимает педаль газа в пол сильнее, выруливая на шоссе. Ему в одночасье становится плевать на все: плевать на жестокие игры, плевать на неприкосновенный статус, плевать на очевидную опасность, плевать на прошлое, утерянное, но не плевать на поцелуй, горящий на губах чужими обжигающими чувствами. — Юнги, сбрось скорость, — умоляюще просит Чимин, вжимаясь в кресло. — Юнги, мы же умрём, — всхлипывает громче, но Мин его не слышит абсолютно. И раз уж им и так суждено умереть, раз уж никакой надежды на спасение нет, а впереди лишь длинная дорога, способная обернуться обрывом в любой момент, Чимин решает поставить на кон всё: свою бессмысленную жизнь, свои несбыточные мечты, глупые переживания и свою больную любовь. В последний раз, в самый последний раз он хочет ощутить вкус родных губ, поэтому мысленно плюёт на всё, с трудом приподнимается с сидения, кидается Юнги на шею и целует. Целует так, как не целовал ещё никогда. Целует, отдавая всё, что у него есть. Целует, прощаясь со всем, но, на самом деле… Тишину пустынного шоссе разрезает истошный визг тормозов, заглушающий тихое и хриплое: «Я попробую подарить тебе тепло, Пак Чимин». Желанная конечная за поворотом возникает внезапно. На выход.

***

Вынеся Тэхёна за дверь, Чонгук видит несколько полицейских тачек и Сокджина, безмятежно курящего, сидя на капоте своей машины. Рядом с ним сидит Намджун и курит тоже, положив голову на сокджиново плечо. Пожалуй, вместе они выглядят совершенно правильно и к месту. Когда парни замечают полураздетую глупо улыбающуюся парочку, вскакивают с насиженных мест и идут навстречу с огромным облегчением, скидывая с сердец непрошенное волнение. Джин стаскивает с себя пальто, набрасывая на усталого от чужой твердолобости Чонгука, а Намджун прикрывает Тэ курткой, взятой у одного из полицейских поблизости. Холодный осенний ветер им совершенно нестрашен, когда дело касается счастливого возвращения блудных детей: об этом думает Сокджин и успокаивающе улыбается, ободряюще хлопая Чонгука по плечу. Им не нужны слова, чтобы приободрить друг друга. Им не нужно ничего говорить, чтобы понять, что всё закончилось. Закончилась не имеющая смысла игра, такая же беготня и густая печаль, но началось нечто новое, чему пока ещё нет названия, но это новое определённо тёплое, заботливое и может забрать весь холод на себя, превращая его в спасительный жар. Чонгук тащится к своему джипу, усаживает Тэхёна на переднее сидение и садится за руль, врубая печку. Холод совсем не собачий, но Тэхёна всё ещё трясёт, а Гук, в общем-то, волнуется за его здоровье и совершенно не хочет проводить подле бессонные ночи, когда хочется заснуть крепко, прижимая к себе и вдыхая тёплый аромат весенних трав. Теперь в этом Чонгук уверен точно: в глазах Тэхёна не осень, а тёплая весна. И руки его отогреются тоже. Он даёт слово. — Я… — первым звенящую тишину басисто прерывает Тэхён, поворачиваясь к Чонгуку. — Я сожалею о том поступке. И на мосту, и на крыше тоже. Я всё вспомнил. Неприятные воспоминания, и шрам на твоей щеке мне тоже видеть неприятно. Прости. Прости, пожалуйста, — Тэхён придвигается совсем близко, смотрит щенком и тянет к Гуку руку, невесомо проводя кончиком указательного пальца по кромке небольшого, но заметного рубца. — Забей, — отмахивается Чонгук, тушуясь. — Прошлое остаётся в прошлом, верно? В общем-то, я готов тебе сейчас треснуть хорошенько, ибо что тогда, что сейчас, а волноваться ты меня заставляешь до выскакивающего из груди сердца. Это для меня сложновато, знаешь ли. А любить тебя, на самом деле, ещё сложнее. Тэхён улыбается. Улыбается совершенно искренне, лучезарно и обворожительно квадратно. Он виновато опускает взгляд, берёт Чонгука за руку, сжимает её в кулак и прикладывается лбом, шипя от боли. Чонгук абсолютно ничего не понимает, пялится на Тэхёна, как на дурака последнего, а потом резко тянет к себе за плечи и обнимает очень крепко и очень тепло, целуя в висок. Им обоим, пожалуй, сейчас намного спокойнее, чем когда-либо. — Отвези меня туда, — дрожащим голосом просит Тэ, обжигая дыханием чонгукову шею, замечая языки пламени в окнах особняка. — Туда, где Минхо. Я хочу попрощаться. И Чонгук отвозит. Он отвозит его на ту самую пристань, над которой развеял прах, и они ещё долго сидят на холодных досках, прижимаясь друг к другу, как два маленьких растрёпанных воробья. Они маленькие, впрочем, только в пределах вселенной, но друг для друга даже больше, чем можно себе представить. И пусть каждый виноват в чём-то и имеет свои грехи, пусть каждый не идеален: увлечён суицидальными мыслями и полон внутренних демонов, или убирает за другими трупы и не считает это преступлением — всё совершенно неважно, когда дело касается чувств. Чувств светлых, тёплых и таких же ало-золотых, как закат над зеркальной озёрной гладью. Тэхён прощается. Он прощается с Минхо, прощается с Юнги и Чимином, прощается с голосом «одиночества», который больше никогда не всплывёт в сознании, прощается с безрадостным прошлым, с неудачно выбранными на распределителе родителями, с седьмым этажом, манящим своей высотой. Прощается с нежеланием жить и отсутствием смысла, взамен приобретая что-то безумно ценное, оседающее на кончиках переплетённых пальцев. — Я всегда считал себя сплошной прямой параллелью, которой никогда не суждено пересечься с наивными желаниями и мечтами, но я счастлив, что смог пересечься с тобой. Мы оба — кривые, и это, пожалуй, самое главное.

***

Небесный купол над головами местами свинцовый, высокий, густой и опьяняющий, как забродившее варенье, принадлежащий людям, взвесившим на весах судьбы слишком многое за короткий промежуток тягучего времени. Лёгкий прохладный ветер треплет волосы, принося вслед за собой шелест листьев и освежающие отзвуки надвигающегося дождя. В этом дожде больше не будет реквиема. Дождь больше не будет укалывать льдом и сулить одни лишь страдания. Дождь больше не будет предвестником боли и одиночества, отражая в себе скалящихся монстров из самых глубин. Дождь в залатанных душах не будет идти вечно. Мир решил принять их. И хоть они до самого последнего отвергали его суровые реалии и устраивали один бунт за другим, мир тянет к ним руки. И руки его больше не холодные. Миллионы далёких звёзд на небе цвета морского дна рассыпаются яркими цветами сакуры. Сегодня звёздный свет озаряет путь тем, кто был потерян навечно.

***

С вами новости канала ***. Сегодня, в 1:45 ночи, под мостом *** в районе *** был найден догорающий остов единственного в Южной Корее суперкара Aston Martin One-77. Стало известно, что принадлежал он подающему большие надежды преемнику «Бантан Групп» двадцатиоднолетнему Мин Юнги, пустой дом которого сгорел незадолго до этого инцидента. По факту аварии и поджога ведётся расследование. Пока неясно, кто сидел за рулём, и как произошёл инцидент, но мы будем держать вас в курсе событий.

***

Это никого не волнует и совершенно неважно, но та самая заветная флешка находится в самом подходящем для неё месте: в кармане пиджака Минхо, который в тот злополучный, но уже практически забытый день по ошибке накинул на себя Тэхён. Её находят со смехом и выкидывают прочь, когда в уже уютной квартире Чонгука собирается слишком много ставших дорогими людей, празднующих успешную сдачу экзаменов Хосока, который теперь Хосок почти полноценный, сочетающий в себе абсолютно всё, необходимое для заветной мечты стать судьёй. И, быть может, когда-нибудь он вынесет Юнги обвинительный приговор, но сейчас об этом думать совершенно не хочется. Сейчас улыбка Тэхёна намного ярче, чем когда-либо. Мир для него отстроен заново.