Чувство скверны

      Последний удар явно был лишним. Если верить долийцам, деревья тоже чувствуют боль. В таком случае, несчастная ольха пала бессмысленной жертвой окончательно свихнувшейся истерички. А сбитые в кровь кулаки теперь даже Винн стыдно показывать. Тем более, что она поймет. И снова начнет читать нотации. Будто он сам ежедневно себя не отчитывает за то, что наплевал на принципы братства. Идиот.       Луна подглядывает за ним из-за холма, и в ее бледном лице Алистеру чудится кривая ухмылка – отражение его собственной насмешки над своим бессилием. Руки саднит – это даже хорошо. Южный ветер несет туман с запахом скверны. Уже скоро. Жаль, что не прямо сейчас. Определенно, перед битвой с Архидемоном надо будет снова покривляться перед Элиссой – велика вероятность, что после он сможет придушить его голыми руками.       Алистер пинает камень, наполовину вросший в землю. Не задумываясь, и, естественно, изо всех сил. Резко вдыхает воздух сквозь сжатые зубы и в сердцах дергает себя за волосы. Прекрасно. Теперь придется объяснять еще и хромоту – это после нескольких дней отдыха, когда все интенсивно набирались сил перед походом. А ему удалось набраться только разнеженной глупости.       Зачем, ну зачем он довел ситуацию до такой степени абсурда? Ведь все было так хорошо. Они вместе боролись со злом и спасали мир, исполосовали линиями своих следов весь Ферелден, ругались, как денеримские торговцы, и мирились, как всепрощающая родня. Она выслушивала его и дразнила неженкой, а после затыкала рот каждому, кто пытался это повторить. Он старался смягчать ее суровость нелепыми байками, которые заставляли окружающих закатывать глаза и нервно тереть виски, – но она смеялась, и идти становилось легче. Они ели с одного котла и спали у костра спина к спине, и так же сплоченно сражались, слившись в непобедимый тандем. Это было большим, чем все, что у него вообще когда-либо было. Какое проклятье нашептало ему, что этого недостаточно?       Проклятье – ее взгляд, которым она смотрит на него, когда думает, что он не замечает. Внимательный, выжидающий, напряженный – взгляд кошки, следящей за мышиной норой. И глаза, сотканные из потустороннего синего пламени, – они меняются, вспыхивают, переливаются бесконечными гранями глубины. И, конечно, ее двусмысленные реплики, переходящие границы невинного флирта. Это они заставляют его думать, что между ними может что-то быть. Сомневаться в своей адекватности. И врать.       Он врет себе, что какой-то розой сможет все объяснить. Врет ей, что носит ее с самого Лотеринга, в котором они были – шутка ли – прошлой осенью, только чтобы верить в нечто прекрасное. И врет им обоим, что это все, чего он хочет. Острая и прямая, как ее звездный клинок, Элисса молчит и смотрит странно, пронизывающе. Чувствует его ложь и делает вид, что верит. Разочарование – новый оттенок глубины. Теперь она считает его трусом. На самом деле, правды в этом больше, чем во всех его поэтических, никому не нужных фразах, заглушивших все то, что нужно было сказать. И его позорное бегство красноречиво это подтверждает.       Отвечая луне бормочущей смесью проклятий, Алистер ходит по кругу. Как и его разметавшиеся мысли. В ночных звуках леса ему чудится ее тихий смех. Он возвращается к тому, с чего начал. Сомнения. Гнев. Желание. Навязчиво щекочущее в затылке чувство скверны, что струится по венам Элиссы вместе с кровью. То, что их связывает и роднит. Точно так, как он может на расстоянии отличить огра от крикуна, узнать их силы и намерения, он слышит частоту пульсации ее сердца, глубину дыхания, усталость и тоску. Так, будто прижимается лицом к девичьей груди и чувствует еле слышный сладковато-вязкий запах, источаемый кожей – такой же, как у него, и еще тысячи тысяч тварей, которые лезут на них из-под земли. Так, будто ее кровь – его собственная.       Там, за деревьями, в лагере. Где-то между сломанным бурей кленом и повозкой Бодана. Его быстроглазая сестра по ордену не спит. Долго сидит у костра, слушая заунывные напевы Лелианы. И тем же серостражеским радаром неслышно ощупывает его. Он не может знать наверняка, но почему-то абсолютно в это верит. Значит, его растерянность, как и ее огорчение, они снова делят на двоих. Чего она ждет? Объяснений? Но разве он может сказать ей правду?       То, что он боится потерять эту изумительную легкость и доверие, которые всегда испытывал рядом с ней. То, что привык опасаться счастья, всегда смеющегося над ним. То, что это чувство заставляет его забыть, насколько нереально его будущее. То, что такой, какой он ее себе представил, эта безупречная в своей силе, стойкости и вере в себя женщина слишком хороша для него. Во всех этих доводах красной нитью остается одно. Трус.       Алистер снова сжимает кулаки, но усилием воли заставляет себя расслабиться. Неспешные звуки лютни затихают. Ветер холодит ссадины, сыростью пробирается в рукава рубахи. Отрезвляет. Недостаточно, чтобы успокоиться, но мысли перестают скакать взбесившимися виспами. До недавнего времени ему приходилось постоянно прикусывать язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Сейчас он и вовсе не может им пошевелить, когда это действительно нужно.       Но ведь это было бы так просто. Давай останемся друзьями. Представим, что нам показалось. Осознаем, что мы просто привыкли друг к другу и забыли, что, кроме нас, в мире еще кто-то есть. Мужчины, которые почтут за счастье исполнять все твои желания. Женщины, которые никогда не станут настолько родными, и не будут путать мою душу, лишая контроля над собой. Просто. Сохраним то, что у нас есть.       Все это правильно и честно. Вот только теперь он чувствует себя еще и сволочью. Вздохнув, Алистер останавливается и напряженно смотрит сквозь плотную пелену тумана в сторону лагеря. Тоска вдали становится острее, горше, сердце выстукивает через силу, дыхание сбивается. Ее мучает неопределенность, но Элисса никогда этого не покажет – скорее всего, даже чаще станет улыбаться. Как улыбалась в Остагаре с вершины бесполезного маяка. Это не притворство – защитная реакция. Попытка обмануть себя и не позволить сожалениям источить сердце гнилью. Кто из них начал это первый, а потом перенял у другого, – сейчас уже сложно понять. Но слышать, что скрывается за маской, кажется ему чем-то интимным, запретным даже для друзей. Это все равно, что, сорвав одежду, пересчитывать…       Сбитой костяшкой Алистер, фыркая, стучит себя по лбу, а после закрывает лицо рукой, стряхивает повисшее на скулах отчаяние. Это безумие. Он должен покончить с этим сейчас. Потому, что потом уже не сможет найти для себя оправданий. А она поймет. Она всегда понимает.       Первый шаг дается тяжело, но последующие сами собой быстро отсчитывают расстояние до палаток. Светящиеся глазницы Шейлы следят за ним, суживаются. В каменной груди что-то сварливо булькает, но на полноценную реплику голем так и не решается. Отворачивается, подчеркнуто демонстрируя равнодушие. Кто бы сомневался, что душа у нее – женская.       Развалившийся у склада Рык настороженно поднимает уши, не поворачивая морду, и через секунду сонно стучит по земле коротким хвостом. Алистер, проходя мимо, наклоняется и слегка пробегает пальцами по собачьему загривку, ожидая услышать довольное ворчание. Мабари дергает мышцами спины – не мешай. Какая умилительная честность.       Костер засыпан землей – все разбрелись в объятья Тени. Обогнувшая холм луна прячется в облаках, но Серым Стражам никогда не бывает слишком темно – одно из любезных наследий порождений тьмы. И все же в палатке Элиссы горит неясный свет. Лампадка или магический огонек Винн, которым чародейка делится при благостном расположении духа. Движущиеся тени неразборчивы – не спит. И Алистер уже не понимает, хорошо это или плохо. Но, остановившись лишь на мгновение, приоткрывает полог, пока в нем не перегорела вся его напускная решительность.       Личное пространство? Смущение? О чем может идти речь, если они перевязывали раны друг друга, теряли в бою доспехи и вместе проходили через священный огонь в чем мать родила? Палатки – роскошь, которая далеко не всегда была доступна, уединение – блажь, грозящая случайной смертью от каждой косо глядящей твари. Однажды Элисса ворвалась к нему посреди ночи с дикой затеей вдвоем сбегать в Дикие земли, чтобы якобы убить Флемет, заговорщически шептала, коварно хихикала и зажимала ему рот, чтобы не удивлялся очень уж громко и не выдал ее Морриган. И он даже не пикнул от возмущения – нечему и некому было возмущаться. Часто она нарочно вгоняла его в краску, а потом бесстыдно тыкала в это носом, срывая крышку с котла его эмоций. Ей нравилось его испытывать – она считала, что таким образом закаляет его выдержку, и во многих смыслах оказалась права. Он привык к ее замашкам. Намного сузил свое понимание бестактности. Перестал воспринимать ее как чужеродный организм. Возможно, даже чересчур. Но, во всяком случае, нет ничего странного в том, что он сейчас задумал. Зайти и поговорить.       Зайти. Поговорить. Отличный план. Как бы еще заставить себя пошевелиться.       Элисса сидит спиной к нему в одной рубашке. Расплетает волосы, словно прядет нити первозданной тьмы. Медленно, ласкающе запускает пальцы в локоны, позволяя им свободно струиться, окутывать плечи. Источник света находится где-то впереди, и его лучи мягко обволакивают ее светящимся коконом, проникают сквозь тонкую ткань, обрисовывая силуэт тела. Слегка откинув голову назад, девушка массирует кожу, приподнимая тяжелую копну, облегченно вздыхает, потягивается. Складки на ткани меняют форму, как быстро плывущие облака, собираются между лопаток, облегают изгиб поясницы. Кровь течет в ней неспешно, лениво, наполняет мышцы нежной сонливостью.       Алистер смотрит и кусает губы, мысленно матеря себя на все лады. Он сто раз видел, как она это делает. Но никогда это не вызывало такой подавленности. Даже злости. Неизвестного чувства, которое вновь переворачивает все в его голове вверх тормашками. И демон бы с ним, с этим чувством, если бы и тело вслед за сознанием не предавало так подло. Грош цена всему его апломбу.       Роза лежит рядом с ней на куче из наплечников, ремней, перчаток, частей кожаного доспеха. Так, будто она и не выпускала ее из рук, пока раздевалась. Элисса протягивает руку и едва касается пальцами лепестков. Бережно. Ласково. Невыносимо. Алистер опускает полог и неслышно отходит от палатки. На целый шаг. В груди жжет от ощущения ее поминутно замирающего сердца, мечущегося от блаженства к горечи. Она такая же сумасшедшая. Но верить в то, что это не самовнушение, у Алистера не выходит. Может, он наивный и впечатлительный олух, но она слишком умна, чтобы воспринимать его всерьез.       В палатке возня и шорох. Дрожа одновременно от холода, жары и осознания собственного ничтожества, он против воли представляет себе, как она ложится, отбрасывая волосы, подкладывает руку под голову и трется об нее щекой, закрывает глаза черным пологом ресниц, ерзает, двигая бедрами, как одеяло провисает в изгибе талии. Жжение растекается в живот, злость становится удушающей. И он внезапно понимает, что это за чувство.       Ревность. Сохрани его Создатель. Он ревнует ее к тем мужчинам, которые у нее, несомненно, были, и ко всем тем гипотетическим, которых сам собирался ей предложить. К ее собственным пальцам, которым позволено притрагиваться к ее коже и зарываться в шелк волос. Даже к самому себе – тому, кого она выдумала и хотела. Тому, кому он никогда не сможет соответствовать. Ведь если он так чувствует ее на расстоянии, даже не прикасаясь, и это доводит его до такого исступления, то что будет с ним, если…       – Алистер.       Он испуганно зажимает себе рот, судорожно пытаясь понять, чем себя выдал. Шагами, дыханием? Он что, сам не заметил, как снова начал бурчать себе под нос все, что творилось в его голове? Или его сердце действительно стучало так громко, как ему казалось?       Сердце, ага. Выдыхая, Алистер хлопает себя по лбу. Мог бы – придушил. Конспиратор хренов. Элисса ведь тоже чувствует его.       – Ал, если мы будем разговаривать через стенку, этому обрадуются слишком многочисленные уши, – говорит она уже громче, с иронией и нетерпением. Привычно. Расслабляюще. Все не так страшно. Сейчас он расскажет ей о вымышленных тучах, которые рассматривал битый час, она поднимет его на смех, окончательно разочаруется, и завтра все снова будет как прежде. Она будет с улыбкой вершить великие дела, а он – скакать вокруг нее бесноватым мабари, в душу которого никто и не думает лезть.       Сделать шаг. Наклониться. Войти. Нацепить шутовскую ухмылку. Герой.       – Наверное, я слишком громко думал, что ты спишь, – проговаривает Алистер вполголоса, садясь рядом с ее постелью.       – Вроде того, – туманно отвечает девушка, беззастенчиво скользя по нему взглядом. В ее полусидячей позе – обманчивая расслабленность. В голосе – неозвученный вопрос. Она опускает глаза и резко выдыхает, увидев кровь на его пальцах. – Что с твоими руками?       – Упал, – не думая, выдает он, и ухмылка его кривится от вновь нахлынувшей злости к себе.       – Упал? – хмыкая, переспрашивает Элисса и, взяв его руки в свои, осматривает ссадины. Осторожно ощупывает их кончиками пальцев. Проверяя целостность костей, растирает кровь по коже, переворачивая кисти, проводит пальцами по ладони. Запястья щекочет ее тихое дыхание, и от желания прижаться ими к губам раны саднят еще сильней.       Проклятые руки. Все снова идет не так. Совсем не так. Проглотив рвущееся из горла рычание, очень аккуратно Алистер высвобождается. Она смотрит тревожно. Вопрос в ее взгляде становится острым, кричащим. Он набирает в грудь воздуха, чтобы, наконец, ответить. И молча выдыхает. Такой театральный страдальческий вздох – хоть сбегай с бродячим цирком. Элисса приподнимает разорванную шрамом бровь. Идеальный момент для закулисного смеха.       – У меня есть целебная мазь, – говорит она, едва шевеля губами.       – Не нужно, – хмуро отмахивается он.       – Нужно. Нам завтра в поход, а ты падаешь, – она перегибается назад, тянется к сумке, лежащей в изголовье. Одеяло соскальзывает, путаясь в ногах, рубашка натягивается в груди. Алистер сглатывает пересохшим горлом и отворачивается.       – Оставь, – шепчет он хрипло.       – Это быстро – Винн даже не узнает. К утру все заживет, – упрямо отвечает она, развязывая бечевку на бумажной крышке.       – Подожди…       Она зачерпывает пальцем мазь, садится и придвигается ближе. Скверна в ее крови вьется ураганным вихрем, волосы остро пахнут грозой и молодой смолистой хвоей. Свежо. Свободно. Головокружительно. Достаточно немного наклониться, чтобы зарыться в них носом. Все демоны Тени. Как же он вляпался.       – Элисса, гарлок тебя дери, оставь мои руки в покое! – срываясь, рявкает Алистер, и девушка застывает на полпути, вскидывает лицо, поджимает губы.       Прогонит? Отвесит затрещин? Выплеснет, выкричит все, что кружится в ее глазах? Глотать ругательства и сдерживать себя – абсолютно не в ее духе, и теперь он был бы даже рад, если бы это закончилось именно так. Но она молча пожимает плечами, вытирает палец об одеяло. Закрывает баночку. И смотрит.       Алистер притягивает колени к груди и нервно трет переносицу. Где-то в глубине чащи над ним заливисто потешается неясыть. При всем желании он не смог бы накрутить свое положение до большей нелепости.       Скажи это. Просто скажи. У нас ничего не получится. Я тебе не нужен.       – Ты мне нужен, – говорит она тихо, и он, поперхнувшись воздухом, изумленно поворачивает голову. Она что, читает его мысли? Как это возможно?       Синие глаза усталы, но решительны, и в них плещутся отражающие свет подтаявшие кубики льда. Бесспорно, в помпезных залах роскошных замков, где дамы передвигаются неспешно и грациозно, шурша юбками шелковых платьев при каждом покачивании бедер, ее тонкие черты считались неотразимыми. Раньше. Когда губы не были обветрены, шрамы, которым она давно потеряла счет, не заклеймили ее в битвах, руки не знали мозолей от мечей, а в волосы вместо паутины, сажи и ошметков плоти вплетались атласные ленты и цветы. Когда Алистер впервые увидел все эти невообразимые узлы, которые она накручивала у себя на голове, то первой его мыслью было, как скоро это холеное оранжерейное чудо начнет жаловаться на вездесущую грязь. К его непомерному стыду, этого так и не произошло. А красота ее стала чем-то неосязаемым, тем, что нельзя увидеть и передать словами. Иначе ему не нравилось бы любоваться линией ее благородного профиля даже тогда, когда она размазывала кровь по разбитому, измученному лицу. Как запах. Как чувство скверны.       А теперь еще эти невесть откуда взявшиеся телепатические способности. Алистер качает головой, сбрасывая с себя обволакивающую негу. Нельзя. Нельзя заставлять ее верить, что у них может быть будущее. Даже за их настоящее он не поручился бы и перед Создателем. У Серых Стражей не может быть ничего и никого, кроме преданности долгу и готовности отдать свою жизнь за правое дело.       Ну вот. Опять этот поэтический бред и трусливое вранье. Но возможно ли в принципе лгать человеку, слышащему и понимающему шепот его вскипающей крови?       – Боюсь, я не оправдаю твоих ожиданий, – бормочет он жалкую полуправду.       Элисса улыбается, теребя свой изящный мизинчик. Неизвестно, чему она радуется. Возможно, только тому, что он, наконец, сказал что-то вразумительное.       – Ну, признаюсь, я не ожидала, что тебе будет так сложно говорить со мной. И руки. И… кхм… все остальное. Но если ты спросишь, ждала ли я, что ты, как изголодавшийся павиан, без слов потащишь меня в ближайшие кусты, то нет. Это не то, чего я хочу.       Миледи прямолинейна, как всегда. И, как всегда, иронична. Но он впервые находит это неуместным. Мягко говоря.       – Чего же ты хочешь? – старательно выговаривает Алистер, контролируя резкость голоса.       – Правды, – просто отвечает она, и он снова чувствует себя сволочью. Элисса больше не улыбается, но мурашки, бегущие по ее спине, он чувствует на своей коже, как дразняще царапающие демонические когти. И кровь, приливающую к губам, – уже непонятно, его или ее, и он смотрит, пытаясь понять, наверное, слишком долго. Потому, что взгляд ее темнеет, пальцы рассеянно крутят кончики волос, а решительность пропадает где-то между учащенных вдохов.       Павианам проще. У них нет ни богов, ни богинь. Алистер порывисто приближается и, стискивая девичьи плечи, прижимается щекой к ее щеке. Дрожит, сопит, и шепот его похож на рычание.       – Правда такова, что я хочу тебя так, что с ума схожу от одной этой мысли. И это пугает меня до сердечных колик. Потому, что я не знаю, куда нас это приведет. И если ты поймешь, насколько я тебя не достоин, слишком поздно, я не смогу с этим жить. Оттолкни меня. Но прямо сейчас.       Дурак тот, кто сказал, что истина приносит облегчение. Становится только хуже. Все высказанное – и страх, и желание, и самоуничижение – закручивается в груди клубком колкого терновника. Когда он отпустит ее плечи, этот пульсирующий комок просто разлетится вспарывающими вены иглами. И если Элисса сейчас вздумает с ним согласиться и повернуть все вспять, как он сможет уйти? Как можно просить человека понять тебя, если сам себя не понимаешь?       Девушка коротко выдыхает, слегка поворачивая голову, скользит губами по щетинистой щеке.       – Мне тоже страшно. Но жить в полдуши – это неправильно.       Ей никогда ничего не нужно было объяснять. Именно поэтому с ней всегда было так легко. Она понимала его, даже когда на лице у нее было написано всецелое неодобрение, а из уст щедро сыпались неподобающие для леди словесные идиомы. Пожалуй, Алистер сам бы так не смог. С чего он вообще взял, что может быть иначе?       Со стойким убеждением, что шатер, скрывающий их от ночи, – холщовые чертоги Создателя, Алистер захватывает ее губы своими и, слыша, как на это реагирует ее затрепетавшее сердце, зарывает пальцы в волосы. Она прерывисто вздыхает, впуская его язык, слегка сжимает его губами, втягивает и тихо стонет от нетерпения, когда он, отклоняясь, с неверием вглядывается в приоткрытые глаза. Слишком многое хочется сказать – так много, что слова путаются в голове, перебивая друг друга, превращаясь в один неразборчивый шум, и он снова целует ее в надежде, что она, как прежде, все услышит сама.       Он касается губами бровей, ресниц, впалых щек с щербинками царапин, тонких крыльев носа, бликов тусклого света на лбу и подбородке и пальцами, как слепой, ощупывает следы поцелуев, перебирает рассыпающиеся локоны. Ему так хочется, чтобы она каждой клеткой прочувствовала его благодарность.       Под его невесомыми прикосновениями Элисса довольно жмурится и лучисто улыбается. Кладет натруженные ладони ему на шею и щекочет пальцами за ушами. Она чувствует.       Опуская руки, он смыкает их на талии, притягивает ее к себе, стискивает, с благоговением впитывая теплоту ее тела. От плеч, на которых чудом держится все хрупкое равновесие этой чудовищной войны, почти неуловимо исходит тот самый сладковато-вязкий запах, обостренный его собственным, что вплетается в дикий букет скверны однотонными нотами. От самой мысли, что они пахнут одинаково, – той, которую он упорно игнорировал, – у него позорно щипает в глазах, и Алистер вжимается лицом в ее плечо, как кающийся грешник.       Он никогда не поймет, как у нее это выходит. Как она может верить в него, видя всю его разбитость, зная все его слабости. Но когда Элисса с непривычной, сбивающей с толку, почти материнской нежностью гладит его по голове, целует в висок, трется об него щекой, страх уходит. Близость, в существование которой он давно отчаялся поверить, безоговорочное принятие и бескорыстное тепло утоляют его голод. Привязывают. Порабощают.       Вздыхая, Алистер тычется носом ей в шею, как неуклюжий щенок, и чувствует себя примерно так же. Зависимость от ее рук – больше, чем преданность. Она лишает разума и воли, смыкаясь над головой пьянящим омутом. И теперь он готов согласиться пить из ее ладоней все, что она велела бы. Воду. Кровь. Яд. Лишь ради возможности иногда прикасаться к ним губами.       И Алистер касается – ладоней, горчащих эльфийским корнем, запястий, красноватой извилистой нити, вьющейся вдоль предплечья. Ему слышится шепот и суетливый шорох под ее кожей, и он позволяет ему вести себя и направлять, стать его основным инстинктом. Когда он снова целует ее, дышать становится излишеством. И рассуждать о том, что происходит. Сомневаться. Сожалеть. Ее тлеющее желание все решает за него.       Он и не смеет просить ее о чем-то большем. Но Элисса сама тянет его рубашку вверх и забирается ловкими пальцами под грубый хлопок. Перекинув ногу, взбирается на него сверху и призывно трется о его возбуждение, и если раньше штаны казались тесными, то теперь нещадно давят болезненным жаром. Стаскивая рубаху, она проводит языком вдоль шеи, прикусывает кожу на плече и сладко вздрагивает, когда его руки ложатся на бедра, упруго сдавливают и двигаются вверх, подцепляя пальцами опутавшую их тонкую ткань. Шорох скверны переходит в протяжный гул, вибрирующий в груди ответным дребезжащим пением. И если Зов чем-то похож на него, то Алистер способен понять порождений тьмы, без устали разрывающих древние недра в поисках своего божества и идущих за ним, не разбирая дороги, не видя препятствий.       Она тоже слышит это? Не потому ли безоглядно нарушает все мыслимые запреты? Или ему только кажется, что ее синие глаза стали совсем черными?       Дыша глубоко и часто, Элисса заметно сдерживает себя – не иначе, боится, что он неправильно поймет, если она вместо поцелуев оставит ему укусы и царапины. Это чуть ли не первые проявления такта с ее стороны. Он улыбается этой мысли и зубами развязывает шнуровку на горловине, а под рубашкой проводит рукой по спине, пересчитывая позвонки, очерчивая четкие линии лопаток и твердых мышц. Суровая мечница любит затейливые фехтовальные приемы – ее веселит эффект. Когда недальновидный противник видит, как она вращает парными клинками лишь легким поворотом пальцев, ему начинает казаться, что ее мечи – невесомый муляж. Дальновидный – пользуется остатками ума и убирается подобру-поздорову. Она ласково называет это естественным отбором. Но дураки, недооценивающие ее силу, как водится, встречаются все же чаще. Алистер и сам был одним из них, пока не увидел ее, изящную и тонкую, взбирающуюся на загривок огра. Создатель, ваяющий ее с очевидной любовью, проявил изысканное чувство юмора.       А теперь это бесстрашное непреклонное существо, прильнув к его ладони, сладостно мурлычет, прогибается, а потом поднимает руки и смотрит тем самым выжидательным кошачьим взглядом. Твердость теплится нежностью и доверием. Кожа покрывается мурашками. Алистер раздевает ее нарочито медленно, одаривая лаской каждую из них, отклоняет девушку назад и тянется губами за тканью. Он знает: это то, чего она хочет. И то, как Элисса жадно глотает воздух, когда он покрывает ее грудь неспешными поцелуями, как беспокойно двигает бедрами и впивает-таки ногти ему в плечи, доказывает, что он все делает правильно. Неожиданно это оказывается просто, как дыхание, – лишь слышать ее Зов и, следуя за ним, осязать ее кожей, как своей.       Она сладкая, бархатистая, немыслимо чувственная. И отзывчивая. Просовывая руку между их телами, она распутывает завязки и освобождает разрывающийся от желания член, нежно сжимает его ладошкой. Отодвигает Алистера и, закусывая губу, восхищенно смотрит вниз. На ее лице так явственно читается самозабвенное любование, что проснувшееся было смущение кажется оскорблением и растворяется в ощущениях. Она проводит пальцем по набухшей головке, размазывая выступившую смазку, щекочет уздечку, и плоть пульсирует, жмется к ласковой ладони. Сцепляя зубы, Алистер закрывает глаза и так сильно сжимает ее плечи, что на них, наверняка, после заалеют отпечатки. Невозможно сохранять самообладание, когда и без того невыносимое возбуждение умножается ее пылом, бесстыдной открытостью и тем странным, обволакивающим чувством, что мир замер на грани взрыва.       О, Создатель. Только бы не кончить сию же секунду.       – Невероятно, – со стоном выдыхает Элисса и целует его, убирая руку. Плавно поводит плечами, успокаивая его напряжение, и ладони соскальзывают на спину, ниже, вдоль косого рубца до ямочек на пояснице, с наслаждением обводят крепкие ягодицы, прижимая ее промежностью вплотную к члену. Она охает в губы тихо, жалобно, волнообразно ерзает вдоль длины. Мокрая. Горячая. Трепетная. Неистовая, как само желание. Мог ли он когда-нибудь даже помыслить, что сможет увидеть ее такой? Или безумие его достигло такого предела, что он принимает свои сны за реальность?       Алистер забывает, где он, что происходит в этом мире за пределами палатки, и даже кто он сам среди его круговерти – время останавливается, тренькая в ушах скрипом шестеренок. Он уже не понимает, как она сваливает его на лопатки, – безотказный прием, которому он сам ее научил. В постели, как и в бою, миледи Кусланд нравится руководить и командовать – уж кто бы сомневался. Спорить с ее лидерством сейчас, как и всегда, у него нет ни сил, ни желания.       Она сдирает с него штаны рваными рывками, ногами отталкивая скомкавшуюся у сапог кожу, нервно вздыхает и, взяв себя в руки, снимает их аккуратно. Черный шатер волос рассыпается вокруг его лица, когда она снова нависает над ним. В ее взгляде – бешеная пляска осколков света, на губах – металлический привкус крови. Оскверненной. Поющей. Кричащей. Теперь от ее голоса звенит вся поверхность кожи, и внутри жжет, царапает, душит. Задержав дыхание, Элисса плавно принимает его в себя одним мучительно медленным движением и следит неотрывно за эмоциями, пробегающими по его лицу. Упиваясь своей безраздельной властью, улыбается тому, как он вздрагивает и, сдерживая стон, шумно втягивает воздух. Но когда она поднимается, отбрасывая волосы назад, то опрометчиво стонет сама, ощущая непроизвольный толчок алистеровых бедер ей навстречу. Закусывает пальчик. Прикрывает глаза. И начинает неспешно двигаться.       В полутьме она, гибкая и грациозная, кажется фантомным созданием, сплетенным его воспаленным рассудком. Духом или демоном – ему уже все равно. Каждое ее движение прошибает дрожью по всему телу, вырывает воздух из легких. В окутывающем вязком тумане он слышит ее отрывистые вдохи, чувствует, как она плотно сжимает его изнутри и почти издевательски, медленно вращает задом, натягивая до предела струны его возбуждения. Так влажно и так нежно, будто вылизывает оплетающими языками обнаженные нервы. Слишком медленно. Слишком нежно. Ее напряженная дрожь и стенающая от желания кровь требуют большего, но осторожная всадница заботливо растягивает его наслаждение. Сдерживается, чувствуя, как он близко к финалу. И это говорит ему так много, что захлестнувшие чувства подхватывают и наполняют его инстинкты, оставляя остро-жгучее осознание: они с ней едины. Пожалуй, ей тоже следует это понять.       Когда груди прячутся в ладонях, сминаются ими дерзко и не вполне бережно, а соски набухают между пальцев, твердеют и цепляются за заскорузлую кожу, Элисса запрокидывает голову и стонет сдавленно, кусая свои пальцы. Всем телом льнет к нему и подставляется под грубоватые ласки, увеличивая амплитуду покачиваний. Там, где ее касаются его руки, под самой кожей растекаются дребезжащие волны. Алистер, царапая, обхватывает порхающие бедра – безжалостно и властно, и она послушно ускоряет темп, подчиняясь его желаниям. Волны накатывают, грохочут, искрят во всем теле, и в ней – к его самодовольной радости – нарастает дрожь подступающего блаженства. Но чувствовать это все – слишком восхитительно. Она не успеет.       Элисса возмущенно вскрикивает, когда он сдергивает ее с себя. Брыкается, пытаясь сбросить его притягивающие руки, и потрясенно вдыхает, ощутив, как он впивается ртом туда, где только что был член. Он действует наугад, руководствуясь лишь голосом ее тела, и, пройдясь вдоль шелковистых лепестков, находит языком чувствительное место, от прикосновения к которому ее кровь взвывает, а сердце посекундно меняет ритм. Алистер обводит его самым кончиком, оценивая эффект, осмелев, нажимает сильнее, смыкает губы, втягивает, посасывает, снова отпускает и нежно целует, и вылизывает, и пьет пряный нектар, который заливает его лицо. Ей нравится все это. Нравится так, что ее удовольствие распускается в его глазах светящимися узорами – иное, тонкое и витиеватое, как изысканная резьба на колоннах древних храмов. Его грубое, твердое, бескомпромиссное желание по сравнению с ним кажется первобытной дикостью.       Она вкусная. И пахнет приторно сладко, и стонет еще слаще, больше не в силах соблюдать тишину. Ну и демон со всеми теми, кому сегодня не удастся выспаться. Плевать на их косые взгляды, осуждение и подначивания. Плевать на то, что он сам никогда не думал, не представлял себе, что будет способен вытворять такие вещи. Рушить и заново лепить его мировоззрение – ее любимое занятие, и, Создатель прости, никогда еще он не был так счастлив позволять ей это делать.       Бедра в его руках качаются и дрожат, напряжение достигает предела и зависает на одной высокой ноте. Элисса всхлипывает сквозь стоны, прижимается плотнее с неосознанной мольбой, исступленно дергает его за волосы.       Конечно, миледи. Как прикажете, миледи.       Разжимая губы, Алистер скользит рукой по внутренней стороне бедра и погружает палец в тесную горячую глубину. Она замирает, как натянутая струна, – даже не дышит. Прекрасная настолько, что в глазах плывет от счастья. Он мягко добавляет второй палец, выглаживает ее изнутри – сперва осторожно, привыкая, но после находит ее ритм и снова приникает губами. Ей нужно немного. Всего несколько движений, и она, выдыхая его имя, вся сжимается вокруг него, бьется и пульсирует. Элисса стонет в голос, низко и рвано, и накрывающие ее темные волны оргазма плещут в него брызгами расплавленной лавы. Все тело ломит и горит, а в паху наливается надсадная боль, требующая немедленного освобождения.       Он сбрасывает ее на ворох из смятых шкур, скомканного одеяла, беспорядочно разбросанной одежды. Становится на колени, подтягивает за бедра к себе и входит резко и глубоко в еще трепещущее лоно. Элисса выгибается дугой, обхватывая его ногами, и одними губами, задыхаясь, шепчет именно то, что он хотел услышать:       – Сильней.       Он одержим, не иначе. И телом его управляет кто-то другой – нечто большее, чем он способен осознать. Толчки становятся мощными, ожесточенными. В глазах стремительно темнеет, от кончиков пальцев поднимается немеющее покалывание, и звуки кружатся, меняя тона от хриплых выдохов и влажных шлепков до скулящих вскриков, рвущегося рычания и грохота пульса в ушах. Рассудок трепыхается на грани полного безумия, но все еще цепляется за чувство, в котором растворился. Они едины. И когда мир разлетается на осколки, а все звуки, запахи и мысли исчезают, он чувствует, что она снова кончает, подхваченная ударной волной взрыва.       Вздрагивая, Алистер склоняется и упирается лбом в ее плечо, пытаясь отдышаться. Элисса оплетает его руками, прерывисто дышит в макушку, и ее ласково шелестящий запах вновь окружает его уютным коконом. Ему сложно понять, благословение это или проклятие. Вполне возможно, что и вовсе нечто третье, неописуемое, потустороннее. Но мир для него никогда больше не будет прежним. Теперь он существует лишь в сердцебиении под его губами.       Она гладит его по голове и плечам, щекочет бедра кончиками пальцев на ногах. Молчит. Даже молчит опьяняюще ласково. И он – ошеломленно. Тусклый свет кружится остроконечными звездами в ресницах. Магический, почему-то думает Алистер. И тут же вспоминает о Винн и своих сбитых кулаках, которыми опасался спровоцировать ее подозрения. Совсем забыл. Да и Винн, наверняка, теперь его здоровье интересует меньше всего. Ему стоило бы постыдиться, определенно. Может быть, завтра он и найдет для этого силы. А сейчас он улыбается беззаботно, как дурак, и невесомо целует взмокшую впадинку ключиц – пока это возможно, все иное кажется глупостью.       – Алистер, – тихо зовет Элисса, дергая его за ухо.       Встретиться с ней глазами почему-то кажется сложным. Одну очень долгую секунду. Но он все же поднимает голову и упирается взглядом в искусанные губы. Соблазнительные. Но очень. Очень серьезные.       – Насчет ожиданий… – снова говорит она, и в уголках рта неуловимо пробегает усмешка.       Да неужели? Она снова решила поиграть в прозрачные намеки и испытать на прочность его наивность? Маленькая, хитрая лиса.       – Что, ты уже жалеешь? – хмыкает Алистер, заглядывая в прищуренные глаза. Девушка забавно хмурит брови и кивает. Забавно – потому, что в зрачках плещутся разноцветные смешинки.       – Жалею, ага. Что не затянула тебя в палатку сразу же, как мне этого захотелось.       Он смеется и целует ее расцветающую улыбку с какой-то полудетской радостью, перекатываясь на бок, стискивает в своих медвежьих объятиях. Вспоминать о том, что придется их разомкнуть и снова располовиниться, сейчас совершенно не хочется. И судя по энтузиазму, с которым Элисса переплетает его ноги со своими, в этом желании он также не одинок. Никакой неловкости. Никаких недопониманий.       С ней легко. Как всегда. И хорошо, как никогда.       – Это всегда… так? – вдыхая запах ее волос, спрашивает Алистер. Он не осмеливается поверить, что может быть все так нелогично просто.       – Теперь – всегда.       В ее голосе слишком много того, что расцарапывает ему сердце. Уверенность и обещание. Вера и силы бороться. Доверие. Радость. Нежность. Слишком много для банальной, неоднозначной, обманчивой любви.       Эта близость – выше. И она неописуема, как призрачный ветер Тени. Как колкий запах магии духа. Как захлебывающее, всепоглощающее чувство скверны.