My Own Summer

На побережье было невероятно жарко и душно — тяжёлый воздух буквально лип к коже и заполнял лёгкие, как желе, заставляя людей задыхаться от невыносимой горькой вязкости. Лёгкий бриз ненадолго освежал лицо, но тело саднило от соленой воды и солнца, так что жизнь становилась уже совершенно невыносимой. Частный пляж был практически пуст этим вечером: через пару недель начнётся сентябрь, люди разъезжались по домам. Лишь пара ярких зонтиков торчала где-то вдали, и там, метрах в пятистах, ощущалось какое-то движение; но здесь, на нешироком пляже белого песка, усеянном «рябчиками» от шлёпок и вьетнамок, не наблюдалось людей. Несколько шезлонгов валялись то тут, то там. Гулял горячий ветер, сухо шумели пальмы, а закатное солнце расстилало вокруг целые ковры дрожащего сияния оранжевой, фиолетовой и розовой палитры. Тёмные тени скользили по ещё не остывшему песку, окрашивая его быстрыми мазками и росчерками. Далеко за океаном уже разливались мрачные чернила тёплой ночи. Дверь стоящего в глубине рощи пальм дома медленно открылась, выпуская наружу вихрь холодного воздуха — внутри вовсю работал кондиционер. Рихард, моргая на жаре, пытался привыкнуть к температуре. Он осторожно сделал пару шагов вперёд, сквозь вдруг ставший густым горячий воздух, глядя на бескрайний океан и зарождающуюся за ним ночь. На мужчине были только шорты, через плечо переброшено полотенце, конец которого он нервно теребил.  — Ужас какой-то, — пробормотал он себе под нос, ладонью утирая уже выступивший на подбородке пот, и чуть громче добавил: — И как ты меня на это уговорил?  — А типа тухнуть в Берлине сейчас лучше! — возмущенно гаркнул в ответ Пауль, который всё копошился в прихожей. Наконец дверь опять скрипнула и Рихарда в спину ткнули доской для серфинга: — Чего стоим? Вперёд!  — Мне кажется, сегодня не самый подходящий день для серфинга, — резонно, но тихо заметил Рихард, когда Пауль с самодовольным видом прочапал мимо него по песку с зажатой подмышкой доской. Спорить с Ландерсом было бессмысленно, он человек простой и упрямый: доску увидел — доску купил. Типа, ну, а что, Оливер же катается и ему нравится, а Пауль хуже всех, что ли?.. Рихард, ежась на горячем воздухе, нехотя зашагал за ним к воде. Бросив полотенце на шезлонг, сел рядом, на песок, рассеянно глядя на плещущегося в воде Пауля. Пальцами он не глядя перебирал мелкие камешки. Здесь было куда жарче, чем в доме, но бриз приятно ласкал кожу, и мужчина время от времени прикрывал глаза от удовольствия. Пауль же, стоя по пояс в воде, не сдавался: ставил на воду доску и пытался на неё вскарабкаться. Естественно, она тонула, но упрямец только затаскивал её ещё глубже, дальше от берега, не прекращая своих попыток. Волны были слабые даже для океана, и Рихард почти не беспокоился за него. Пять лет… Круспе тихо вздохнул, отворачивая голову. Пять лет как они вместе. Это же чертовски много, особенно когда они играют в одной группе. И даже немного странно. Тогда ведь тоже было лето. Рихард запрокинул голову во всё ещё светлое небо, припоминая. У них вроде тур был, да, точно лето. Ещё жара стояла… прямо как сейчас. Как-то так получилось — закат, океан, пустынный пляж, алкоголь, гитарная музыка, доносящаяся из ближайшего бара. В воздухе ярко пахло ледяной свежестью, остывающим после жары дня асфальтом, жареным мясом, каким-то цветами, пахло настоящей жизнью и музыкой. Парни разошлись кто куда, а они вдвоём остались на холодном песке, смотрели на гулко шумящий в нескольких метрах от них океан. Тонкий бледный месяц осколками отражался на волнах. Рихард помнил, как много звёзд было — небо для него всегда оставалось мерилом важности и красоты момента. Они сидели, пили пиво, разговаривали, и как-то так получилось, что Рихард слишком низко наклонился к нему, а Пауль неправильно понял, и… ну вот случайно они тогда поцеловались. Рихард ещё помнил влажное тепло его губ, привкус алкоголя и его терпкой слюны на них — то же самое он ощущает каждый день уже пять лет кряду. И ему, даже такому ветреному по своей натуре, это ещё ни капли не надоело. Рихард усмехнулся своей сентиментальности, а услышав, как кто-то шлепает по воде, бросил взгляд в сторону океана — недовольный и уставший Пауль угрюмо шагал обратно, волоча доску за собой. Бросив её на песок рядом с Рихардом, плюхнулся на шезлонг, сбрасывая шлепанцы:  — Ну и чёрт с ним, тоже мне. Сёрфинг! Пусть подавится своим сёрфингом.  — Кто?  — Оливер, как кто? Кто мне насоветовал?..  — Так он же тебя отговаривал, — засмеялся Рихард, — Забыл? Говорил: найди хорошего тренера.  — Ещё один! — хмуро покосился на него Пауль, — Тренера, ты гляди! Я и сам…  — Вижу я, как ты «сам»! Погода-то совсем не та. Или ты не знал? — насмешливо уточнил Рихард. Тот сердито отвернулся, сложив руки на груди, и замолчал. Кричали крупные чайки, качаясь высоко в небе, на потоках горячего воздуха. Рихард, пересыпая песок из одной ладони в другую, рассеянно смотрел в серо-синие волны, мерно шумящие впереди — легко, ритмично, как дыхание спящего человека. Понемногу прохлада начала наползать на пляж, пробегаясь по телу маленькими холодными ножками. На лицо брызнули мелкие соленые капли, Рихард потянул за конец своё полотенце, которое подмял под себя Пауль, и вытер лоб и губы.  — Кошмар какой-то, — высказался он, — Ненавижу жару. И правда, следовало остаться в Берлине.  — Что? — Пауль, выпучив глаза, обернулся на него, — А доску я зачем тогда покупал?  — Так ты летел сюда только из-за доски? Ох, Пауль… — Рихард покачал головой, усмехаясь, — Как это на тебя похоже.  — Да ну тебя, правда, Рих, в Берлине сейчас, представь, толкотня, машины, вонь. Оно тебе надо? И потом, ты же так любишь Америку.  — Я Америку и люблю за толкотню, вонь, как ты выразился, и машины. Потому что я городской, — с достоинством ответил тот.  — Ты долбанутый, Рих, а не городской, вот что я тебе скажу, — Пауль протянул к нему руку и аккуратно вытащил из чёрных блестящих волос какую-то веточку, — Мне это нравится, — добавил он с хитрой усмешкой, отбросив веточку в сторону и наклоняясь ниже к его лицу.  — Э-э, нет, — Рихард резво увернулся, отползая от шезлонга, — Только этого не хватало! Жара какая, одумайся!  — Да ну тебя, Рих! — обиделся Пауль, откидываясь обратно, — Можно подумать, жара такая уж большая помеха, — проворчал он.  — Для меня — большая. Ещё и на пляже, фу, — Рихард, кряхтя, поднялся на ноги, отряхивая икры от песка. Выдернув из-под Пауля своё полотенце, неторопливо направился обратно, в сторону дома, — Не могу уже, сам тут сиди.  — Ты скучный, — обвинил Пауль ему в спину, и тут же сменил тон на ангельский: — Только возвращайся скорее, любимый. Пива захвати!  — Не вернусь. Нету пива, — бросил Рихард.  — Ну тогда мороженого! — взывал Ландерс.  — Обойдешься.  — Ну Ри-и-их! — на весь пляж взвыл ритм-гитарист.  — Что ты как ребёнок? — оглянулся на ходу тот, — Иди и возьми.  — Вот я тебе то же самое отвечу, когда попросишь после секса тебе сигареты с первого этажа притащить! — пригрозил Пауль. Рихард вздохнул, закатил глаза, но угроза показалась почти реальной (насчёт сигарет была чистая правда, это повторялось почти после каждой бурной ночи и Пауль пока в помощи ему ни разу не отказал). Так что минут через десять немного охладившийся под кондиционером Рихард вернулся с двумя хрустящими, покрытыми изморосью упаковками эскимо. Бросив одну Паулю, он снова сел на уже начавший остывать и приятно холодить кожу песок.  — А открыть? — тут же капризно поинтересовался Пауль, донельзя похоже копируя голос Рихарда.  — Сейчас полетишь рожей в песок, — буркнул Круспе, распаковывая своё. Пауль расхохотался. Темнело. Всё громче и громче шуршало плохо различимое в приятном летнем полумраке море. Где-то недалеко играла танцевальная музыка, были слышны веселые выкрики, но здесь, на прохладном белом песке, оставалось тихо. Рихард различал сквозь ветер, шорох океана и редкие крики чаек только собственное дыхание и легкий хруст мороженого на зубах. Солнце за спиной скрылось уже более чем на три четверти, лишь рыжий обломок его ещё соперничал с проступающей сквозь облака половинкой луны, похожей на сыр, но загадочного серебристо-голубоватого цвета.  — В полдень бессмысленно даже выходить за порог, — зачем-то сказал Рихард, наблюдая, как капает на песок белая сладкая смесь с его надкусанного со всех сторон подтаявшего эскимо, — Как по мне, в такую жару жизнь начинается только вечером. А лучше всего она — ночью.  — Да ну, ночью на море холодно, — Пауль показательно поежился, — Я утро люблю.  — Ага, а особенно по утрам ты любишь дрыхнуть…  — Ой, умолкни вообще. За спиной, позади пальмовой рощи, на длинной аллее зажглись мощные фонари, оставляя на совершенно белом пляже резкие тени сидящих мужчин. Рихард увидел, как Пауль палочкой от съеденного мороженого чертит на песке какие-то слова, и наклонился вперёд, чтобы прочитать.  — Эй! — ему в лоб прилетел нехилый ландерсовский кулак, — Не подсматривай!  — Больно хотелось! — прошипел Рихард, хватаясь за ушибленный лоб, — Идиот, что ты делаешь? А если синяк останется? У меня, между прочим, через два дня съёмка!  — Синяк, аха-ха, конечно, — Пауль по-хозяйски схватил его за затылок второй рукой и отвернул лицо айкнувшего Рихарда от своего рисунка, — Не подсматривай, сказал.  — Да ну тебя вообще, — проворчал Круспе, обиженно отворачиваясь от него всем корпусом.  — Всё, готово, — через пару минут провозгласил Пауль, — Смотри. На песке было нарисовано большое кривоватое сердце, а внутри него написано: «Рихард, а давай трахаться!»  — Какой ты у меня романтик, — едва сдержал дикий хохот Рихард, — Не, Поль, ты серьёзно? Нам что, по двадцать лет?  — Ну, а что? Я что, не могу порадовать свою любимую девочку? — заржал Пауль и тут же огреб отличную плюху, от души, так, что даже закачался: — Да ты, Рих, никак озверел?!  — Вот потому и озверел, что я Рих, а не девочка! — прошипел Рихард, отползая на безопасное расстояние — знал не по наслышке, как любит Ландерс давать сдачи.  — Мудак ты, а не Рих! Больно же! Взгляд Рихарда упал на нехитрую надпись на песке, и он мстительно добавил:  — А ещё тебе ничего не обломится, ясно?  — А это за что?!  — Вот за то же самое!.. Ну и жарко ещё, — справедливости ради договорил он.  — Знал бы — повез тебя на Северный полюс, — проворчал Пауль. Рихард блеснул лёгкой быстрой улыбкой:  — А там слишком холодно.  — Это типа хороший аргумент против секса? — Ландерс громко фыркнул, — Я бы тебя быстро согрел.  — Ну там-то да. А здесь — наоборот, — парировал Рихард. Пауль, не найдя что сказать, оскорбленно засопел, отвернувшись к океану. Но хватило его ненадолго.  — Рих.  — М-м?  — А у нас в холодильнике лежат кубики, — задумчиво глядя в небо, сообщил Пауль.  — Твои? — хохотнул Рихард.  — Дурак, что ли? Мои при мне, а там — ледяные.  — Ну… И что? Так, сразу говорю, если я опять пойду в дом, я оттуда точно не вернусь.  — Да ты не понял, — Пауль вздохнул, — Ну подумай: если ты не хочешь трахаться из-за жары, то…  — Да что ты удумал?  — Охладить тебя. Рихард помолчал, водя пальцем по шелковистому песку.  — А давай, — произнёс он, — Если удастся — я весь твой.  — Чё, серьёзно? — резко выпрямился Пауль.  — А почему нет? Жарко, я готов на что угодно.  — О-о-о, ну ты удивил, Круспе, ну ты и удивил, — Пауль с довольным видом похлопал его по плечу, а затем деловито дернул бровью, поторапливая: — Так. Что сидишь? Марш за льдом.  — Да ты, я смотрю, совсем охренел! — тут же оскорбился тот, — Что значит — иди за льдом?! Тебе надо — ты и иди!  — Вообще-то это надо тебе. Вот ты и попался!  — Не пойду никуда! — Рихард отвернулся, нарочито уставившись в почти чёрный океан.  — Господи, как я с ним живу? — запрокинув голову, спросил у небес Пауль. Небеса хранили молчание, явно оставляя торжественную миссию по выяснению внутренних душевных тайн Круспе Паулю. Мурлыкали волны, томно дышал прохладный, невыносимо свежий ветер. Холодный песок перекатывался под руками, мелкие брызги охлаждали ноги. Приятно пахло барбекю и костром, будя какие-то первобытные инстинкты: хотелось вскочить и дико плясать до рассвета среди огней и теней. Жара заметно спала, становилось всё холоднее. Рихард ерзал, потирая плечи, стараясь согреться. Уходить в четыре стены не хотелось — слишком хорошо было на берегу. Сейчас он и правда не отказался бы посидеть у костра, под треньканье гитары и запах прожаренного мяса, чтобы за спиной шуршали волны, а вокруг сидели люди, такие же, как он — свободные и счастливые. Пауль поднялся, его длинная кривая тень достигла мокрого песка впереди:  — Сейчас вернусь. Тебе принести что-нибудь? Рихард покачал головой, завороженный незамысловатой, полудикой музыкой ветра, волн, шелеста деревьев, гудения машин на автостраде, неразборчивых мелодичных строк песен, исполняемых местными где-то в ближайшем открытом на набережной кафе. С наступлением темноты всё радикально меняется, ему уже не хотелось вернуться в дом или даже в Берлин. Пауль вернулся скоро — с тарелкой фруктов и пледом, который молча накинул на плечи Круспе. Рихард зарделся от удовольствия и тут же, пряча улыбку, зарылся носом в тёплую ткань, моментально согреваясь в осознании, что его всё-таки любят.  — Угощайся, — Пауль, усаживаясь на шезлонг, протянул ему тарелку, уже успев сцапать и наполовину схомячить гроздь крупного белого винограда. Рихард выбрал яблоко и снова повернулся к океану. Да, определённо, тогда, пять лет назад, было прекрасное лето. За тем роковым вечером последовали недели непониманий и страха, они избегали друг друга месяцами, прежде чем наконец собрались с силами притормозить на минуту и поговорить. Но всё это меркло за ярким светом двух моментов: периода «после», который растянулся до сегодняшних дней, и вечера «до», с которого всё началось. Рихард помнил, с какой охотой ответил тогда ему. Хотя он всегда старался избегать размышлений о прошедшем и пытался искоренить в себе даже зачатки сентиментальности, сегодня он позволил себе хотя бы на минуточку окунуться в то время. Тогда было так здорово, очень приятно и разве что чуточку странно. Рихард удивился, что помнил про те минуты очень многое — обычно все «особенные» моменты он попросту забывал.  — Пауль, — нет, он что, правда решил это спросить?  — А?  — Слушай… — Рихард замялся. Ну правда, это же просто какой-то поцелуй двух недопонявших друг друга людей, наверняка он его уже давно забыл. Но отступать поздно, — А ты помнишь ту ночь?  — Какую из? — Пауль взглянул на него с интересом.  — Ну… Когда мы… — Рихард мысленно отругал себя за то, что вообще начал этот разговор, — Ладно, не важно.  — Когда мы в первый раз поцеловались, что ли? Ну офигеть ты сентиментальность ходячая, Рих, не ожидал от тебя, — рассмеялся Пауль, забрасывая в рот ягоды винограда.  — А сам-то? — оживился Рихард, — Я ещё сказать не успел, а ты уже про поцелуй вспомнил.  — А как тут не вспомнить, так же жарко, и море тоже, пустой пляж.  — Это я ещё сентиментальность ходячая, говоришь?  — Да нет, просто я думал, — Пауль рассеянно разгрыз терпкие косточки виноградины, глядя перед собой, — Ну, каким бы всё было, случись оно тогда. Рихард молчал примерно с минуту, пытаясь сообразить, что он только что услышал.  — Чего? — наконец недоумевающе спросил он, приподнимаясь, чтобы с подозрением заглянуть ему в лицо, — Ты что, пил без меня?  — Не, причём тут это? Я имею в виду, если бы мы тогда были чуть более пьяные, всё бы зашло же дальше?  — Если бы ты меня, скотина пьяная, трахнул прямо на песке, я бы до сих пор с тобой не разговаривал!  — Что, и сейчас тоже? — необычно хитрым для него взглядом покосился Пауль, и делано задумчиво добавил: — И жара ведь уже спáла…  — Идиот, — буркнул Рихард, — И вообще, где мои кубики льда? Ты же ходил на кухню!  — Я решил, что есть кое-что поинтереснее, — воздел вверх указательный палец Пауль и с готовностью протянул ему тарелку с фруктами. Рихард кисло взглянул на знакомый тюбик, притаившийся среди ягод:  — Точно идиот… Ты её зачем охладил? Её, наоборот, греть надо!  — А я тебя всего ею охлажу!  — А смысл?!  — Ну прикольно же!  — Ты что, решил вымазать меня смазкой?  — Ну, лёд же превращается в воду. Смазка в этом случае удобнее, — явно не понимая, почему любимый всё ещё не в восхищении, произнёс Пауль. Рихард закрыл лицо руками и тихо застонал.  — Ну Рих, — растерялся Ландерс, поставил тарелку на шезлонг и принялся жалостливо поглаживать мужчину по голове, — Ну чего ты, а? Ну…  — Ничего, — отмахнулся соло-гитарист, — Снова поражаюсь, как я начал встречаться с таким придурком.  — Ну весело же…  — Да ну тебя. Рихард поднялся с песка, снова с отвращением отряхиваясь, и, лениво покачивая бедрами, почти поплыл по воздуху к воде, прекрасно зная, с каким вожделением ему смотрят вслед. Ему нравилось внимание, нравилось, когда его хотят; дразнить Пауля же было чем-то вроде редкого деликатеса — он вечно по-доброму, но без капли желанной Рихардом похоти насмехался над походкой мужчины. Потому такие моменты, когда он, возбуждённый до предела, глаз не мог оторвать от Круспе, Рихард ценил больше всего. Мягкая холодная вода легко сопротивлялась его ходу, но вскоре, смирившись, приняла ладное гладкое тело в себя. Рихард быстро поплыл вперёд, размеренно дыша, заставляя мышцы расслабиться, а тело — выпустить наконец надоевший жар наружу. На пляж он вернулся едва через полчаса; Пауль всё сидел на шезлонге, наблюдая за ним. Рихард, морщась от мерзкого ощущения липнущего к коже песка, чуть дергаясь от холода, прошёл вперёд, слегка шмыгая носом:  — Другое дело.  — Охладился? А я тут… понимаешь ли… нагрел, — Пауль с усмешкой показал ему ладонь, в которой до того крепко сжимал тюбик смазки.  — Вот тебе только одно и надо, — проворчал Рихард, выжимая шорты, — Я приехал отдохнуть.  — От меня?  — Нет, но…  — Тогда вперёд, — внезапно оказавшийся рядом Пауль без предупреждения крепко обвил его за талию и мягко толкнул вниз. Потеряв равновесие, Рихард с глухим возгласом приземлился прямо на брошенную возле шезлонга доску для серфинга, взметнув облако песка. Глотнув на секунду исчезнувшего воздуха, Рихард ощутил, как с него стягивают ещё мокрые шорты, и нехотя заерзал:  — Отстань, Пауль! А если нас увидят?  — Тебя это колышет? Вот и меня нет, — сквозь шелест волн донеслось ему в ответ. Рихард притворно цокнул языком, тем не менее немного приподнимая корпус, позволяя юрким пальцам развязать шнурок на уже порядком надоевших шортах и наконец стащить их с его бедер. Прохлада легла на его влажную кожу плотным дыханием, но ему было уже плевать — на холод, на песок, на то, что они лежат в самом центре ярко освещенного пляжа… просто слишком плевать.  — Я этого уже неделю жду, — ухмыляясь, сообщил из-за его спины Пауль, уже по-хозяйски оглаживая ягодицы Круспе. Тот поморщился — начало сладко покалывать в животе, и слегка развёл ноги, как всегда изящно прогибаясь в пояснице:  — Быстрее давай, трындит он мне тут… Пауль явно улыбался, уже ловко расправляясь с тюбиком. Рихард, ещё немного повозившись, наконец смиренно хмыкнул, для удобства положив под подбородок локоть, готовясь к уже давно привычным ощущениям, и прикрыл глаза, слегка улыбаясь. Завтра, наверное, опять будет дикая жара. Всё-таки следует попробовать кубики льда… Но это успеется. Впереди у них ещё бесконечные две недели их личного лета — одного на двоих.