Желание жить

Я уходил в агонии. Яркий солнечный день внезапно стал чернее ночи, и слитный рев возмущенного стада не мог пересилить этого ужасающего стука крови в ушах, от которого хотелось биться головой о деревья, оставляя на вековых стволах глубокие вмятины. Правые глаза горели огнем, и я знал, что больше им уже не ожить – понял в тот самый момент, когда покрытый роговыми наростами череп брата вонзился мне в скулу, разодрав кожу и раздробив кости. От внезапной, обжигающей боли, окатившей меня с головой, я мгновенно обезумел, и, глухо заревев, нанес удар вслепую, надеясь достать противника – но промахнулся, и моя голова со смачным треском снесла пухлый стебель травы-водоноса, а потом твердый, немыслимо твердый лоб ударил меня в плечо... Надо сказать, сбить бронеголова с ног не так-то просто – даже черным демонам это редко удается, а я знаю немногих столь же опасных зверей! – но, когда сила сталкивается с силой – крушатся камни, и, точно детеныш, я нелепо повалился наземь, оставив в земле глубокую рваную борозду, прервавшуюся лишь у корней могучего дерева, что затряслось до самой вершины, когда мои плечи врезались в него. Я проиграл – я понял это, даже не вставая, даже не видя тяжело дышащего брата, стоявшего передо мной, даже не слыша, как мелодично трубят собравшиеся самки, то ли прославляя своего предводителя, то ли хуля побежденного. Я вновь проиграл. Я вновь оказался недостоин. И, когда я все же смог подняться и, пошатнувшись, удержаться на ногах, стадо, что могло бы стать моим, но которое я уже никогда не смогу возглавить, стояло напротив, свирепо вздыбив веера на затылках – и ревело, в голос с моим братом, что стоял чуть впереди, гордый и преисполненный ощущением собственной силы. Его голос еще долго звучал в моих ушах, когда, склонив голову, я молча уходил прочь, и земля плыла у меня перед глазами, а каждый шаг грозил стать последним. Время от времени… я все еще слышу его крик, и тогда вздрагиваю во сне, хотя с тех пор прошло уже много, много лет… Я не помню, когда он прервался. Когда превратился в шепот, в неясный лепет, когда мои ноги подломились, и, тяжело вздохнув, я наконец-то упал, глубоко зарывшись грудью во влажный мох. Тело закричало, даже столкнувшись с этой мягкой, пружинящей зеленой подушкой, по которой разбежались бледные волны… неужели дело к вечеру? Я моргнул уцелевшими глазами, видя, как расплываются очертания деревьев, а всю поляну окутывают сумерки… так быстро стемнело? Это хорошо… это очень хорошо. И мне тоже… хорошо. …Что-то слегка коснулось моего щупальца – бережно, почти нежно – оста-вив на нем влажный след, но, как ни велико было внутреннее желание вскочить и, наклонив голову, броситься на неведомую опасность, скованные холодом мышцы не подчинились, и я лишь устало подумал, что бы это могло быть… Ответ не заставил себя ждать – позабыв обо всем, я взревел в голос, пытаясь подняться на ноги. Не получилось – колени подломились на середине движения, и я нелепо ткнулся головой в землю, лишь так избежав падения и застыв, раздувая бока и чувствуя, как каждый удар сердца порождает боль в груди. Болело все: голова, шея, спина, плечи… на фоне всего этого ноющее щупальце, на котором явно отпечатались чьи-то зубы, казалось мелочью, не достойной внимания, и я быстро забыл о нем, когда мимо меня, слизывая кровь с оскаленных челюстей, проскользнул гибкий грациозный хищник. Мелкая россыпь огоньков мерцала вдоль его закованного в черную броню тела – впрочем, ей ли было спорить с горящими желтыми глазами, не отрывавшими от меня взгляда?.. Черный демон пришел за законной добычей, и ему отнюдь не по нраву было то, что добыча оказалась не вполне мертвой. Будь я здоров и на всех шести ногах, он бы едва вел себя так нагло, но закон Леса суров, и, проиграв одну схватку, ты вполне можешь сразу же оказаться на дне этого мира, когда любой, даже самый мелкий и слабый хищник не посчитает тебя за реальную угрозу. А этот же зверь, сгустком тени скользящий мимо мшистых древесных стволов, не был ни мелким, ни, тем более, слабым – в нем была сила и мощь, которых опасалось едва ли не каждое живое существо в Лесу, и даже Старик на моем месте… Я чуть прикрыл уцелевшие глаза, игнорируя голодную тварь, кружащую вокруг меня и готовую вот-вот приступить к кровавому пиру. Старик… А ведь он спас меня. Тогда. Когда я в первый раз оказался один, когда ушел из стада, не желая видеть, как мой старший брат занимает место нашего павшего отца, когда решил, что могу выжить один – сам, в одиночестве, ни от кого не завися, никого не защищая… не желая никого защищать. Я был молод, силен и очень, очень горд – я просто не мог остаться. Думал, что у меня все получится. Считал, что уже достаточно взрослый… Я ошибался. Я был так глуп! Иные на моем месте поплатились бы за глупость жизнью – но мне судьба улыбнулась. Я встретил его, когда, замерзший и усталый, стоял на дне глубокой лесной вымоины, по колено в холодной воде и ревел, точно маленький детеныш, впервые оставшись без матери. Стены вымоины были гладкими и ровными, а оплетавшие их корни были слишком тонкими, чтобы выдержать мой вес... Здесь бы справился маленький шестиног. Или юркий, подвижный ночной певец. Но не молодой, тяжелый и, стоит признать, на редкость бестолковый бронеголов, которому только и оставалось, что орать в полный голос, надеясь, что кто-то окажется рядом и вытащит его наружу… На кого, интересно, я тогда надеялся? На свое стадо? На мать? На брата? Я ушел достаточно далеко от их обычных лежек, чтобы кто-нибудь смог меня услышать. Тогда почему я кричал? Кого звал?.. Не знаю. Это было что-то дикое, древнее, чему не было названия, но, я уверен, оно родилось еще в те времена, когда первая жизнь открыла глаза, чтобы впервые посмотреть на звезды. И я кричал в полный голос, слепо тыкаясь головой в стены, как будто надеялся, что они вот-вот рухнут и выпустят меня на свободу… Наверное, я бы в конце концов все-таки погиб там, внизу. Нет, не от голода, и уж подавно не от жажды. От страха. Просто сошел бы с ума, и в конце концов свернул бы себе шею. Потом какой-нибудь черный демон, вроде этого, спустился бы вниз, чтобы пообедать моим разлагающимся телом… смог бы выбраться? Или тоже умер бы, лежа на моих останках? И этого не знаю. Но внезапно я услышал легкий шорох там, наверху, и едва успел отшатнуться, как, перевалившись через край, вниз медленно сползло старое, корявое дерево, еще не успевшее достаточно высохнуть или сгнить с тех пор, как умерло. Вжавшись боком в холодную землю, я во все глаза смотрел на него, как будто этот мертвый черный ствол был живым, но – вот удивительно! – он не попытался ни напасть на меня, ни что-либо еще сделать, за исключением того, что ткнулся обломанным носом в воду, и, приглядевшись, я понял, что он достаточно толст, чтобы выдержать меня… если, конечно, я смогу на нем удержаться. Как бы то ни было, это был мой единственный шанс, и я не собирался его терять. Приподнявшись на задние ноги, я с силой надавил на старое дерево, потом еще, и еще сильнее. Оно слегка прогнулось под моим весом, но ломаться пока что не собиралось, и, глубоко вздохнув и постаравшись загнать свой страх поглубже, я ступил на него, изо всех сил цепляясь за узловатую древесину тупыми округлыми копытами… наверное, я тогда в первый раз пожалел, что у меня нет когтей. Впрочем, и так, по-моему, получилось не так уж плохо. Я несколько раз пошатнулся, но не упал, хотя последние несколько шагов буквально прополз на брюхе, изо всех сил стараясь не смотреть вниз… когда один подгнивший корень внезапно отломился под моей ногой, и, заревев от ужаса, я начал заваливаться вниз, но тут мимо меня промелькнуло что-то темное, и я услышал, как мой рог столкнулся с чем-то твердым, чем-то… знакомым. К несчастью, света было слишком мало, чтобы я мог разглядеть подробности, но это было и не нужно – я просто доверился этой внезапной помощи, упираясь всеми шестью ногами в узловатый ствол, и старался, как мог, помочь, пока неведомый спаситель тащил меня за собой, крест-накрест сцепив наши рога. До сих пор не могу понять, откуда в нем было столько силы? Почему он мне помог? Почему не бросил, когда, оступившись, я едва не уволок нас обоих на дно этой проклятой ямы? Почему?! «Потому что есть на свете вещи, которые ты просто должен делать, если хочешь остаться собой…» Голос Старика прозвучал в моей голове столь ясно, что я невольно вздрогнул и широко распахнул глаза, на мгновение ослепленный буйными красками ночи, но лишь на мгновение, ибо в следующий миг я уже изо всех сил мотнул головой. Черного демона спасло только то, что я лежал – мой рог лишь слегка задел его, сбив с прыжка, но гибкий хищник вывернулся в воздухе, и потому не вмазался в толстый ствол дерева, а, оттолкнувшись от него всеми шестью лапами, спрыгнул наземь, рыча и скаля клыки. Добыча посмела дать сдачи! Добыча посмела сопротивляться! В его голосе слышалась явная угроза, но я не испугался. Оставшиеся целыми глаза мои налились кровью, и, приподняв тяжелую голову, я хрипло, клокочуще заревел, заставив демона отступить, сердито размахивая хвостом. Его броня встала дыбом, жесткие красно-желтые иглы топорщились вокруг головы, и гладкие черные зубы блестели, отражая голубоватые и лиловые блики ночного леса. Я помнил эти зубы. Когда я был маленьким, однажды стало ушло, оставив нас, молодых, под присмотром юного самца, что уже обзавелся мощным, тяжелым рогом и, как следствие, самодовольством, однако опыта ему недоставало, и однажды вечером, когда мы укладывались на ночлег, все маленькое стадо переполошил жуткий крик, и, вскочив на ноги, я тогда едва успел заметить, как в шею одному из младших детенышей вонзились точно такие же сверкающие клыки. Молодой самец, взревев, бросился на защиту малыша, но было уже слишком поздно – он истекал кровью, и не прошло и половины ночи, как уже испустил дух. Все это время голодный убийца держался поблизости, не сводя с нас взгляда, и под конец у молодого предводителя сдали нервы – он увел выживших в лес, и, оглянувшись через плечо, я заметил, как из ночных сумерек выскользнула гибкая змеящаяся тень, с жадностью принюхавшаяся к еще теплому тельцу… И сейчас, почти два года спустя – я вновь видел эти зубы. А за ними – смерть. Но я не был беспомощным детенышем, и вовсе не собирался так просто становиться жертвой! Я был жив, я дышал, и сердце мое билось – я не хотел умирать! И какое мне было дело, что распоротый ужасными когтями бок с каждым ударом сердца выталкивал из себя сгусток крови, какое мне было дело, что переломанные кости каждый вдох превращали в боль, а жизнь все больше и больше казалась сном, несбыточной мечтой, вот-вот готовой завершить свой очередной цикл… И все же я держался до последнего, не желая признавать себя падалью. Я сражался, как сражается любой бронеголов… да что там – как любой из нас, кого невовремя зовет за собой Мать, а мы, глупые дети, до последнего цепляемся за свои тела, за свою плотскую сущность, в страхе перед неведомым… «Смерть – лишь часть Пути, по которому мы идем, и бояться ее глупо – как можно бояться неизбежного?.. Когда-нибудь ты это поймешь». Но когда я, уже из последних сил мотнув головой, неловко завалился на бок, подставив уязвимое брюхо смертельному врагу, единственным, о чем я пожалел – это о том, что так и не успел попросить у Старика прощения… Как оказалось – и не потребовалось. Ибо, едва я решил, что все кончено, как мимо меня, обдав запахом старых, прелых листьев, пронеслось покрытое старыми рубцами бронированное плечо, и гладкий, обточенный временем рог со всего размаху поддел демона под брюхо. Один рывок мускулистой шеи – и страшный хищник беспомощно закувыркался в воздухе, тяжело плюхнувшись куда-то в заросли папоротника, а, когда он поднялся, тряся головой и тонко мяукая, точно маленький котенок, между ним и мной уже застыла гигантская тень. Он просто стоял, не двигаясь, почти расслабленно, и голубовато-белый свет Ночного Великана тускло мерцал на его бронированной спине и уцелевшей половине рога, поднятого высоко над землей – однако любому, кого обманул бы его вид, стоило лишь разок заглянуть в горящие бледным пламенем глаза лесного великана, где бушевала сила, с которой не осмелился бы столкнуться ни один хищник! И демон это понял – вздыбив щитки на затылке, он торопливо попятился, после чего, развернувшись, прыгнул в кусты, и вскоре треск ломаемых им ветвей затих вдали, а Старик, величаво покачав головой, медленно развернулся и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни гнева, ни обиды – только усталость и, пожалуй, легкая печаль, а я невольно вжался в холодный мох, не без удивления поняв, что куда спокойнее чувствовал себя в обществе голодного хищника. Этот взгляд… Такими же глазами он смотрел на меня всего несколько дней назад, когда, гордо вскинув голову, я уходил прочь, собираясь встретиться со своей судьбой. Глупец! Я уже мечтал тогда, как вновь встречусь со Стариком, стоя во главе целого стада, как попрошу его присоединиться к моей новой семье… мечтал, как он будет гордиться своим воспитанником, ставшим совсем взрослым… О, Мать, ну почему я был так глуп?! Почему был так… так… «Молод, - раздался в моей голове хрипловатый старческий голос, похожий на легкий шорох сухих листьев, - Глупость простительна в молодости, мой юный друг, но все же я надеялся, что после целого года общения со мной ты станешь более… сдержанным». «Я… виноват. Я так виноват перед тобой!» «Не передо мной, - последовал негромкий, почти ласковый ответ, - Не передо мной… перед самим собой. Я не вправе навязывать тебе что-то, и, если ты вдруг посчитаешь правильным иной путь…» «Я ошибся, - если бы нам свойственно было закипать от стыда, у меня бы уже пар из ушей повалил, - Я… я не должен был уходить». «Ты ушел, да, но это было необходимо. Хоть и говорят мудрые, что учиться стоит на чужих ошибках, ни один урок не запомнится лучше, чем испытанный на собственной шкуре… Ты усвоил свой урок, малыш?» «Я… думаю, да». «Думаешь или знаешь?» - в голосе Старика зазвучала насмешка. «Я… не знаю». На мгновение он замолчал. «Хорошо, - выдохнул он наконец, чуть прикрыв глаза, и в голосе его звучало удовлетворение, - Выходит, я не зря тебя отпустил». «Но ведь я…» «Ничего, малыш. Ничего. Понимание придет со временем, и я лишь надеюсь, что случившееся запомнится тебе на всю жизнь, но не вопьется, как колючка, под шкуру, отравляя каждый твой шаг. Помни: прошлое есть прошлое, и нельзя дать ему вечно глодать твою душу, иначе ты потеряешь всякий вкус к жизни». «Как… ты?» «Как я, - он и не думал отпираться, - Ты прав. Немногим дано излечиться от подобной язвы, но я вылечился… благодаря тебе. Ты вернул мне желание жить, малыш, и за это я у тебя в долгу, хотя, право, не знаю, смогу ли…» «Ты ничего мне не должен, - я покачал головой, игнорируя тупую боль в затылке, - Ты спасал мне жизнь… я уже не помню, сколько раз, и это я должен тебя благодарить. Если бы не ты – я был бы уже давно мертв». «Ты слишком упрям, чтобы умереть, - с чем-то похожим на хриплое фырканье заявил Старик, - но, если и дальше будешь так валяться, отлежишь себе все бока. Давай, малыш, поднимайся. Мы идем домой». «Не знаю… смогу ли…» «Можешь или не можешь – какой смысл? Есть только то, чего ты хочешь, и ничего больше. Вставай», - он уперся мне в плечо, помогая подняться, и, как ни измучен я ни был, какой бы болью ни отозвалось во мне его движение, я не мог не попытаться – и, тяжело вздохнув, уперся в мягкую землю широкими копытами, сжав челюсти и изо всех стараясь не застонать… хотя как можно было обмануть Старика своим молчанием? Ему даже не нужно было связываться со мной, чтобы понять, каково мне… И он понимал – его касания были осторожны, почти нежны, но вместе с тем полны столь глубокой силы, что, казалось, он способен, как сухой листок, унести меня отсюда на своих плечах… но все же терпеливо понукал меня, не позволяя вновь опуститься на землю, пока я, наконец, не встал и, хромая на все шесть ног, не зашагал за ним в лесную чащу. Каждый шаг отзывался болью, и я оставлял за собой на широких листьях потеки темной крови, но, тем не менее, продолжал идти, как во сне, пока не ощутил под ногами прохладную, ласковую воду, что остудила мои горящие ступни, и всего через несколько шагов – Мать, какими длинными и трудными они оказались! – я буквально свалился на прохладную, осиротевшую без меня лежку, вновь согрев ее своим теплом. Раньше я ложился поодаль от Старика, едва ли не на другом конце острова – молчаливый и угрюмый он не подпускал меня ближе, предпочитая спать в одиночестве, но с каждым месяцем, с каждым днем я подбирался к нему все ближе, сокращая разделявшее нас расстояние, пока однажды, холодной дождливой ночью, вслепую не нашел теплый бок – и не уснул там, а Старик хоть и вздрогнул, но не отшатнулся… И сейчас, тихо лежа на устланной опавшими листьями земле и чувствуя, как ворочается, устраиваясь поудобнее, мой старый наставник, я окончательно понял, что никогда не вернусь в стадо. Я стал изгнанником не потому, что оказался слабее брата, а лишь потому, что не хотел быть кем-то иным; я никогда уже не смогу быть частью группы, и хотя половина меня стонала от раздирающего мое существо одиночества, вторая половина радовалась. Я останусь здесь, в этом уголке Леса, и проживу здесь еще много, много лет… и, кто знает, быть может, однажды ночью я тоже услышу зов, на который не смогу не ответить?.. Были бы силы. Была бы воля. Было бы желание жить.

Конец.