Улыбайся, Нуар

Знаешь, мы выросли. Как ни печально это признавать, но детской веры в чудо не то что бы не осталось, нет... её перестало хватать. Мне не хватает. У тебя есть маленькая родинка за ухом, ее почти не видно, она закрыта черным воротником твоего костюма. Когда я впервые ее заметил (ты откинула голову назад, и воротник сполз, обнажая несколько сантиметров твоей кожи), мне показалось, что по венам пробежал разряд тока. С тех пор каждый раз, наблюдая, как чужие липкие взгляды скользят по твоей фигуре, я, помимо жгучей ревности, чувствовал превосходство - я ближе. Я знаю то, чего они никогда не узнают. Моя память - громадная копилка для таких вот мелочей. Для "смотрите-я-для-нее-особенный" деталей, доступных только мне и никому больше. Которые, конечно, никак не могут выбить из головы до одурения простой факт: ты меня не любишь. Я тебе не нужен. Ни сейчас, ни позже, ни через десять лет, вообще никак. "Мы напарники" - говоришь ты многочисленным журналистам. Уже не задумываясь и не сомневаясь в правильности своих слов. Кажется, это слово выжжено клеймом у меня в душе. "Напарники". Со временем я научился с этим жить. Научился радоваться тому, что имею. Мне уже фантастически, несказанно, невероятно повезло, ведь я мог бы быть для тебя одним из тысяч. Еще больше никем, чем я для тебя сейчас. Знаешь, мы выросли. Я понимаю это особенно остро, когда сижу вот так рядом с тобой. Мы просто сидим рядом на лавке в парке, и это кажется мне диким. За столько лет я привык, что Ледибаг и Нуар обязательно куда-нибудь несутся очертя голову. Ледибаг - спасать мир, а Нуар - спасать Ледибаг. Мы выросли, а я всё так же люблю тебя. Ты сидишь в полуметре от меня, теребя свое йо-йо, и упорно не смотришь мне в глаза. Тебе передо мной неловко, знаю. — Кот, — начинаешь ты, глубоко вздохнув. — Да, моя Леди? — Я уезжаю. У меня поезд в четыре. Теперь ночной Париж в твоем единоличном пользовании, — невесело шутишь ты, по-прежнему смотря в сторону. Если бы Моль все еще существовал, то из меня получился бы сейчас славный злодей. Боли и горечи во мне хватило бы на десятерых. — Почему? — тихо и как-то обреченно. — Мне скоро двадцать, Кот. Нельзя всю жизнь провести, сражаясь со злодеями. К тому же, стать дизайнером – моя мечта с детства, я не могу похоронить ее! Я так давно хотела этого! Твое лицо светлеет, когда ты говоришь о работе, а я чувствую себя последней эгоистичной скотиной. В конце концов, ты не виновата в том, что нужна мне, и это абсолютно не взаимно. — Езжай. Удачи. (Знал бы кто, чего мне стоили эти два слова). — Спасибо, Кот, — облегченно вздыхаешь ты и улыбаешься мне. Я бы сдох за эту улыбку, ты же знаешь. — Да ничего, — ложь. И (контрольный в голову, давай, соберись, соври еще разок): — Переживу. Улыбайся, Нуар. Веселись и смейся, ты же шутник и балагур, вечно несерьезный парень, да? — Моя трансформация скоро кончится. Я оставлю серьги здесь, — ты указываешь рукой на лавку. — Отнеси их, пожалуйста, Хранителю. Я бы и сама справилась, но не успеваю... Видимо, тебе хочется меня добить. — Я увижу тебя когда-нибудь? —задаю я самый глупый вопрос из всех возможных. И он же по совместительству самый важный. — Как Ледибаг – нет. Я снимаю с себя обязанности супергероини, Котик. Смеешься. Я оборачиваюсь и смотрю на тебя, жадно вглядываясь в твое лицо. Вижу тебя в последний раз. В голове не укладывается, что это может быть вот так - раз и навсегда, без надежды встретиться даже случайно, ведь камни чудес очень надежно хранят тайны личностей. Раздается писк. Счет пошел на минуты. Ты тратишь их на извинения, и я знаю, что тебе действительно жаль. Как будто мне от этого легче. Я смотрю прямо перед собой, но не вижу ровным счётом ничего. В голове абсолютная вакуумная пустота. Я чувствую твою руку. Ты переплетаешь наши пальцы, я ощущаю твое тепло. В другое время я бы умер от счастья, позволь ты мне что-то такое. Теплый спандекс сменяется на теплую кожу. Я слышу рядом твой всхлип - все-таки плачешь. Твоя рука выскальзывает из моей, а я тупо пялюсь в пустоту. "Не смотри" - бессменная просьба. Не смотрю, моя Леди. В мою руку опускаются сережки-гвоздики, а виска касается легкое прикосновение. Еще минута, и становится очень тихо. И пусто. Я остаюсь совершенно один.