Июльский холод

На самом деле, Ариас всегда была только «за», когда речь заходила о путешествиях. В школьные годы она могла спокойно укатить на границу с другой страной, прихватив с собой компанию в виде двух друзей и небольшой запас еды. Умение срываться с места так, что никто другой, собственно, и не мог сообразить, в чем дело, тоже никуда не делось — года поменяли лишь две вещи: ехать куда-то она теперь собиралась только для того, чтобы заглушить ноющую тоску в груди и подавить разрастающуюся острую неудовлетворенность — хотя, казалось бы, причин и не было: вот хороший институт, вот парень, каким-то чудом сохранившийся со школы, вот друзья — достойная жизнь, яркая, ну! Вот только вытравливались плюсы до банального просто: необходимость спутника для Ариас, всегда бывшей одиночкой, отпала окончательно — в свое время она отрезала эту часть от себя так быстро и ловко, что не то что шрама — даже рубца не осталось. …Амстердам сразу встретил ее так, как никакой другой город, наверное, не смог бы: ударил по всем рецепторам, окунул головой в свою атмосферу — вкусно, свежо, полно. Ариас жадно разглядывает город, останавливаемая жалким стеклом автобуса и с удивлением ощущает где-то внутри позабытое, казалось бы, чувство восторга. Скоро она выходит налегке, едва дожидаясь остановки автобуса и замирает напротив нечеловечески яркой вспышки граффити на блеклой, думалось бы, серой стене. Амстердам даже здесь, не в самом центре, пахнет не наркотиками и маслом для велосипедных цепей: Амстердам пахнет свободой и какой-то затаенной, прирученной, не выставленной напоказ вседозволенностью. Ариас вдыхает воздух жадно и порывисто, по-настоящему наслаждаясь: Ариас кажется, что она сейчас, возможно, задохнется. Задохнуться, однако, не получается. Есть города, которые свою атмосферу хранят в зданиях, есть те, которые умещают самое важное в кратком жесте, улыбке, всполохе — Ариас ли не знать, Ариас тихо и немного едко улыбается, находя в каждой улице Будапешта кусочек другой, чужой культуры, Ариас молча пьет венский кофе, не скрываясь (да и от кого, собственно, прятаться в городе, где за монументальной, поражающей воображение архитектурой, может затеряться любой человек?), разглядывает соборы, Ариас морщится, откусывая кусочек от фирменной брюссельской вафли — мало того, что самой по себе очень сладкой, так еще и политой шоколадом и сливками. Амстердам умудряется проникнуть в уголки души сразу, даже не особо стараясь — Ариас молча ходит по мощенным камнем улочкам, разглядывает здания — они кажутся простыми по сравнению с Веной, без лишних изысков, но четкими, красивыми, интересными — прекрасными в своем чередовании черного-коричневого-почти что красного и, нельзя отрицать, родными. Амстердам умудряется жить и оперировать контрастами: тишина и глубинное спокойствие сменяется оживленными шумными улицами, старина — современностью, а культура мгновенно выбивается из легких сладковатым запахом марихуаны и светом улицы Красных Фонарей — на самом деле, скорее розовых, но что поделать — бренд. В городе приятно и правильно прохладно: настолько, что пиджак крайне уместен, и не умеющей ходить без чего-то, накинутого на плечи, Ариас, от этого просто до одури легче. Мосты над каналами ощетиниваются бесчисленным количеством велосипедов, вода в этих каналах — какая-то застоявшаяся, мутная, но безумно притягательная. Девушка бродит в этом великолепии контрастов, дышит — впервые за несколько месяцев глубоко и почти не рвано, наслаждается прохладой и вечерней размеренностью, ест самое вкусное в своей жизни мороженое, наблюдает за уличными шоу. После сидит на площади возле фонтана — длинные и не менее алые, чем несколько лет назад, волосы, свободно спадают вниз, и некоторые пряди, касающиеся бледных запястий, кажутся кровавыми росчерками на коже. Ариас смотрит на это алое безобразие, затем поднимает голову, снова захватывая взглядом открывающийся ей кусочек города во главе со сверкающим огнями зданием-филиалом «Мадам Тюссо» — для Амстердама мало, безбожно мало двух дней — было бы мало и месяца, она не увидела всего, не заглянула в каждый уголок, но спокойно смогла признать — со столицей Нидерландов она срослась плотью и кровью, смогла бы прижиться, влиться в него всем существом — сразу, без раскачки, смогла бы буквально быть городом. Звучит пафосно, наигранно и себялюбиво, но Ариас, по правде говоря, даже плевать: она знает, что это правда. Потому что ей до безобразия легко отринуть родной французский городок и Париж, который вынужден был стать родным позже; потому что ей проще вслушиваться в преимущественно английскую и официальную нидерландскую речь, чем улавливать тонкие нотки родного французского; потому что стоило пересечь границу — и ощущение свободы усилилось в разы, взращенное осознанием — понять людей здесь ей куда проще, чем там, где родилась. Ариас уже почти привычно отскакивает от отчаянно сигналящего велосипедиста, едва не попадая ему под колеса — сама виновата, конечно, от города, где велосипедов больше, чем живых людей, иного ожидать и не приходится. Она замирает на обочине, смотрит вслед удаляющемуся велосипедисту — и ей безумно, нестерпимо хочется за руль своего мотоцикла — желание невозможное, по сути, но не менее от этого горячее. Ариас плотнее кутается в пиджак, слабовольно поддаваясь влиянию вечера, морщится, оставляя попытки подключиться к интернету — в Амстердаме, черт побери, проще найти леденцы с наркотиками, чем бесплатный вай-фай, и думает, каковы ее шансы на выживание, если она сейчас поддастся глупому подростковому порыву спрыгнуть в темную, завораживающую воду.

***

Париж, вынужденно родной с некоторых пор, встретил ее без особого восторга. Оно, конечно, правда: город с окна автобуса и город, обхоженный собственными ногами, вещи разные; вот только это почему-то забывается, выветривается из памяти — настолько крепко держит в своих дурманящих путах оставленный за спиной и километрами дороги Амстердам. Первым делом Ариас идет к собору Парижской Богоматери и, наверное, это было плохим решением: издалека он ей не особо нравится — вблизи, впрочем, тоже. Ариас с хитрым прищуром жителя Парижа рассматривает стайку туристов, стремящихся внутрь, и в данный момент почти ненавидит себя — ей не нравится даже мысль о необходимости присоединяться, сливаться с ними, но ей хочется, нужно попасть в собор — по своим причинам, разумеется. А свои причины обычно требуют отступления от своих же правил. По-настоящему она приходит в себя только внутри, прислоняясь лбом к каменному столбу практически сразу у входа. Кладка шершавая, старинная: Ариас гладит ее кончиками пальцев, ощущая спокойствие и размеренную прохладу и ей понемногу совсем, по крупицам, становится легче. Следующая ее цель — Монмартр. Ариас поднимается по множеству ступенек — идет она со стороны города, и это, пожалуй, тяжелее, чем традиционный подъем, но интереснее. Она проходит мимо множества привычных магазинчиков, на секунду замирая возле фирменного магазина вин, но быстро приходя в себя: тащить с собой еще и тяжелую бутыль совершенно не хочется; останавливается возле безбожно алой — настолько алой, что глазам больно, мельницы, узнаваемой и неизменной, напоминая себе, что хоть раз на выходных надо себя пересилить и посетить «Мулен Руж», минует кучу художников, стараясь не поднимать головы — на Монмартре их, пожалуй, слишком много, и она рискует зависнуть на картинах слишком надолго и наконец приходит к цели. Здесь Париж — словно на ладони: весь перед тобой, в своей первозданной красе. Ариас кусает губы: она знает целых три вечных состояния Парижа, но вид, открывающийся с высоты птичьего полета, всегда куда более чист и величественен. Представить, что это правда, здесь куда проще. Ариас плюхается на ступеньку, спугивая своих студентов-ровесников и смаргивает проступившие от ветра слезы. Ей действительно легче: отвратительный узел тоски в груди наконец немного ослабевает, позволяя дышать. Ариас чувствует эту уступку в борьбе с самой собой, улыбается краешком губ и наконец включает почти позабытый за ненадобностью телефон. Реакция не заставляет себя ждать: сообщение приходит с противным, нетерпеливым писком. Ариас никогда не признается: ни себе, ни оказавшемуся внезапно таким близким Касу, насколько четко это отображает ее представление о нем. Или признается. В намерении подколоть. «Когда ты возвращаешься?» Какое-то время Ариас молча смотрит на экран, непонимающе хмурясь: затем — наверное, почти впервые за много месяцев — улыбается и смеется — заразительно, легко и искренне. Тоска распадается под давлением смеха, развязывает свои путы, тяжело сдавившие ребра. Ариас ухмыляется — так же дерзко, как несколько лет назад, но в ответном сообщении пишет лаконично, кратко и спокойно: «Уже» А все остальное — пожалуй, потом.