Пряный сглаз

Сядь поближе, дитя, в этот страшный недобрый час, Расскажу тебе сказку про матушкин ведьмин сглаз... – Я слышала эту историю, – недовольно перебила она, рассекая звонким голосом тягучую тишину ночи. Он вздохнул. Огонь полыхал в низком камине, и его сердитый треск – то немногое, что нарушало это ночное спокойствие. Треск поленьев и их негромкие голоса. Она заправила прядь своих тусклых рыжих волос за ухо и повторила: – Я слышала эту историю и не раз. Расскажи мне другую, чтоб сладостен был рассказ. Мужчина дернулся, подобно дикому вороному коню в узде, которую он не просил. – Маева! – воскликнул он хриплым голосом. – Что мы говорили о рифмованной речи? Девушка вскинулась, отвернулась от огня, заставляя его яркие всполохи лизать ей голые пятки, выглядывающие из-под длинного подола легкого летнего платья с дыркой на боку. Упрямые пряди выбились из косы и взметнулись в жарком душном воздухе. Летом ему всегда было холодно, будто изнутри его съедал древний мороз, сковывал кости льдом и не давал забыть о проведенных в тягостном ожидании годах, поэтому он разжигал камин, едва на Трали опускались дрожащие летние сумерки. – Ты подобные речи позволяешь, – сердито шепнула девушка, надеясь или вовсе не ожидая, что он услышит. Но мужчина услышал. Он всегда слышал. – Из моих уст они вреда не принесут. Я все-таки человек. Маева изогнулась, перекинула за плечи тугую косу и уставилась на него блеклыми глазами цвета болотной мутной воды с редким отражением в ней луны. – Да неужели? – ее голос ядовитым плющом застелился по полу. – Человек, что живет и не стареет уж столько зим? Серлас, признайся, простые смертные не живут так долго. Он не ответил. Ему бы хотелось, чтобы и этот разговор, и вся эта жизнь смялась, сжалась в его кулаке в одно скомканное мгновение и вспыхнуло в пламени костра да сгорело, оставив после лишь пепел и дымную гарь. Но на такое он был не способен, и оттого еще тягостней казались ему долгие годы. И эти минуты наедине с Маевой были для него тягучими, притворно-теплыми, как хмельной вересковый мед. – Иди спать, Маева, – сказал Серлас, устало прижимая вечноразбитые костяшки правой руки к щеке, подернутой недельной колючей щетиной. – Иди спать. Завтра предстоит долгий путь. Девушка окинула его внимательным долгим взором, оценила уставшую фигуру молодого тела и сонный взгляд глаз, повидавших слишком многое, чтобы считаться юными, – фыркнула, позволив себе лишнее раздражение, и ушла в свои покои, смело хлопая дверью. Серлас вновь вздохнул и прикрыл темные, с прожилкой золота, глаза. Ребенком она была послушнее и смирнее, а с тех пор, как они сменили третье поселение в ее недолгой жизни без матери, девочка перестала слушаться. Воспоминания заворочались в его памяти, как сердитый зверь, дракон с острыми ядовитыми когтями, несильно царапающими изнутри, но Серлас молчаливо послал их к праотцам и откинулся на спинку старого кресла. Скрипнули половицы старого дома, зашуршали тающие в огне поленья. Мужчина закрыл глаза и заснул долгим беспокойным сном.