Один из таких дней

Иногда Джареду кажется, что это сон, а иногда хочется, чтобы это было сном: так было бы проще. В самом деле, если подумать, сколько можно протянуть рядом с человеком, в существование которого и верится-то с трудом, и сохранять при этом психическое здоровье? Притом, что рядом — в их случае не просто где-то поблизости, а чертовски, мать вашу, близко. Настолько, что вот сейчас, когда между ними всего-то столешница шириной в полтора фута — это уже далеко. А когда далеко — верится еще тяжелее. Это замкнутый круг, из которого никуда не денешься, не сбежишь, потому, главным образом, что и бежать-то бесполезно — притянет обратно. Этот круг состоит из чистейшей воды мазохизма. Он начинается на Дженсене — дерзко топорщащимся на макушке русым вихром, к примеру, и на Дженсене же заканчивается. Там же, где и носы тяжелых дженсеновых ботинок. Посередине этих координат Дженсен хмуро крутит журавлика из дешевой бумажной салфетки. Дженсен выбирает столик в нише, столик за колонной, столик за рождественской елкой, столик, над которым не работает светильник; если есть угол, где можно сесть спиной к залу, — и приходится подносить меню чуть ли не к носу, чтобы разобрать в темноте шрифт, — Дженсен приземлится именно туда. Официантки улыбаются ему; Дженсен улыбается в ответ, доказывая, что дарить свет в зале может не только электричество, и натягивает на лоб козырек бейсболки, когда они отворачиваются. К тому моменту, когда официантка вновь добирается до их угла, скомканная фигурка журавлика беззвучно молит об эвтаназии. Сегодня улыбаться приходится Джареду. Он сгребает ладонью кровавые останки журавлика, высыпает в пустую пепельницу. Можно поджечь их и завершить начатое жертвоприношение, как положено. А можно не выглядеть кретином. Джаред про себя сокрушенно качает головой, а снаружи двигает ближе к Дженсену чашку с кофе. Крепкий черный кофе с сахаром — плохая замена виски, но через полтора часа интервью, и выбирать не приходится. Дженсен возит в чашке ложечкой и говорит, что не поедет он ни на какое интервью. Дженсен смотрит из-под ресниц на волнующуюся от его взгляда поверхность кофе и говорит, что ему нужно побыть одному. Джаред думает, что, наверное, в этом как раз и состоит проблема Дженсена: он такой один. Единственный. Неповторимый. Но, если бы Дженсенов было, скажем, двое, мир сошел бы с ума в два раза быстрее, чем сводил его единственный Дженсен. Джаред так точно. Он предлагает Дженсену сесть на интервью с другой стороны, чтобы не сидеть два часа рядом с Мишей. На сегодняшний день это все, похоже, что ему позволено, а на нынешний конкретный момент — последнее, что он может сделать, не заставив Дженсена дернуться подальше. Джареду обидно и муторно — не то чтобы на сердце, где-то пониже, где солнечное сплетение или, может быть, желудок. Дженсен качает головой. Дело не в Мише, говорит он и поднимает на Джареда зазеленевшие глаза. От подобных выходок Джаред обычно забывает, как говорить, но Дженсен, к счастью, считает его задумчивым романтиком, уходящим в мечты на самом интересном месте, и не знает, что самой романтичной мечтой Джареда уже долгие годы остается легальный повод не отводить взгляд. На самом деле, Джареду это не нравится от слова совсем: нечестно по отношению к Дженсену, но, черт возьми, нечестно было бы и не признать, что он понимает Мишу. И дело, конечно, не в Мише. Дженсен говорит, что он так больше не может. Его ровный голос рокочет над столиком, низкий, как мурлыканье кота породы мейн-кун. Дженсен говорит, что это невыносимо, и поясняет — потому, что так он скоро останется без бумажника, чтобы не остаться без штанов… Но это неважная шутка. Разочарование в каждом слове. Разочарованный Дженсен — скорбь всего мира Джареда. Джаред отхлебывает кофе. Катает на языке горький черный привкус. Кофе уже успел остыть, понимает он запоздало. Близится минута, когда пора будет звонить в службу такси, чтобы ехать на работу… или отменять интервью. Возможно, во втором случае им обоим оторвут головы. Дженсен постукивает по столу зажигалкой. Джаред решает проблему, рассеянно наблюдая за тем, как движутся сухожилия у него на запястье под широким ремешком часов. На самом деле, он не против был бы просидеть так весь остаток жизни, или до того момента, по крайней мере, пока не напомнит о себе мочевой пузырь. Если бы у Дженсена было не такое мрачное настроение. От плохо сваренного кофе у него болит желудок. Дженсен роняет зажигалку на стол и говорит, что думает, не прыгнуть ли из окна. Через стол Джаред тянется к нему, чтобы взяться руками за руки. Молча, потому что все, что у него есть сказать, категорически не приемлет его внутренняя цензура, но Дженсен сам не хочет говорить. Черт возьми, у них впереди два часа непрерывной говорильни. Дженсен утверждает, что между ним и Дином разница величиной с Техас, и с этим не поспоришь, однако говорить, когда тяжело, не любят они оба. Дин молчит пронзительным молчанием Дженсена. Дин может разбить ветровое стекло у своей машины или нос Сэму, а Дженсен — только сжать сильнее руки Джареда в своих… и все. Джареду остается только надеяться, что он, все же, в силах проявить больший такт, чем обычно проявляет Сэм. Дженсен сжимает зубы, глядя на Джареда, так, что желваки ходят на щеках, и отворачивается, облизывая губы. Он не знает — он, Дженсен, не знает, что Джаред видит во сне, как касается языком этих его губ… в очень смелом и очень нечестном сне. Наверное, это трусливо, но Джаред надеется, что он и не узнает. У Дженсена левая бровь чуть выше, а правый глаз чуть косит. Джаред смотрит, как подрагивают длинные, будто оттененные ресницы. В тысячный в степени раз обводит взглядом точеный нос, прямую линию нижней челюсти. На щеках — веснушки, а на подбородке — тонкий белый шрам, который не видно под пробившейся щетиной. Это по-прежнему удивительно, но он, Дженсен — он живой и очень настоящий. Джаред удивляется все эти годы, глядя на дженсеновы веснушки. Он думает, что понимает Мишу, и кое-что еще он тоже понимает: осуждать Мишу сложно, но кто, как не Джаред, имеет на это право? Дело не в Мише, однако Миша вполне мог стать последней каплей из тех немногих, что еще оставались у Дженсена. Со своим вселенским терпением Дженсен временами казался Джареду практически святым, порядочно уставшим от своего поистершегося нимба. Только до сих пор он не отказывался работать. Впрочем, Джаред догадывается, — хотя догадываться ему не то чтобы нравится, но надо бы быть честным если и не с Дженсеном, то с собой хотя бы, — что основа у его осуждения куда менее самоотверженная, чем выглядит на первый взгляд. Сэм, наверное, не одобрил бы подобного отношения… в отличие, наверное, от Дина, который прижимается к Сэму в настоящем, прямо в грудной клетке сердце режущем отчаянии Дженсена. Сначала был Сэм, а только потом Кастиил. Сначала был Джаред. Даже те много лет назад, когда они впервые встретились на кастинге тогда еще будущего сериала, Джаред не удивился бы, если бы ему сказали, что придет день, и он будет ревновать Дженсена к каждому столбу, имея на то все причины. А Миша — а что Миша? Единственное, что всю дорогу мог Джаред — тешить себя мыслью о собственных стальных яйцах, спонсирующих эту многолетнюю выдержку, но, может быть, как раз стали-то ему и не хватало, чтобы решиться, как Миша? Ему-то необязательно даже дожидаться, пока Дженсен что-нибудь уронит, например… Дженсен иногда бывает очень неловким. Под конец рабочего дня они все бывают хороши, и это не всегда зависит от сложности съемок или фазы луны. Просто наступает день, когда все валится из рук, и перед глазами начинает маячить Дженсенова задница, обтянутая вытертыми джинсами Дина. Хорошо еще, что Дин не носит модные теперь джинсы-стрейч. Временами Джаред бывает не против, если бы Дин еще и рубашку всегда носил застегнутой. В такие дни он очень, очень благодарен Сэму за то, что и его тоже не коснулись эти модные веяния. Хотя, на самом-то деле, даже в Штатах не так-то просто было бы найти узкие штаны, в которых он, Джаред, сумел бы не застрять. Ему можно вообще ничего не ждать. Иногда, и даже не обязательно в те дни, когда Дженсен провоцирует мировой потенциал чуть сильнее, чем обычно, Джареду кажется, будто ничего проще в том самом мире нет; сценарий прост, как составляющие все в нем элементарные частицы: Дин хватается за Сэма. Джаред хватает Дженсена за задницу. И, наверное, там же, в тот же момент кончает в собственные трусы, не стоит ожидать от себя чудес. Дженсен не сводит взгляда с их переплетенных пальцев. Он тяжело наваливается локтями на стол. Из распахнувшегося ворота рубашки Джаред чувствует слабый запах дезодоранта. Вдыхает глубже, стараясь различить в синтетическом аромате запах самого Дженсена. Со стороны, наверное, он выглядит очень сопереживающим. Иногда Джареду кажется, что лучше было бы, если бы он не пришел тогда на кастинг. Это в самом деле просто: отпустить себя и тронуть Дженсена так, как нужно его трогать. В конце концов, для того он и создан, чтобы прижимать его к стене и сдирать с него джинсы, — джинсы с низкой талией лучше, чем зауженные, — и лезть рукой под пояс его боксеров, зажимая другой протестующие губы; потому что в противном случае — у создателя слишком плохое мнение о современной цивилизации, слишком. В противном случае — изощренной жестокостью было бы посылать Дженсена в этот мир в том виде, в каком он здесь обретается. Когда Джаред размышляет над подобными мыслями, он сомневается, так ли уж он сам необходим в этом мире. Это очень просто: потерять Дженсена на всю оставшуюся жизнь. Дженсен держится за руки Джареда и говорит, не поднимая глаз. Джареду не отделаться от ощущения, что хрипотца только добавляет сексуальности низкому голосу Дженсена, но чувствует и еще кое-что: ему нравится само ее звучание. Просто звук, как безотчетно нравится кошачье мурлыканье. Дженсен говорит, что не ожидал такого от Миши. Впрочем, он и от секьюрити на последней конференции ничего такого не ожидал — обычно обороняться приходится от особо воодушевленных поклонников, нежели от собственной охраны. Странно, должно быть, чувствуешь себя, когда тебя, тридцати с лишним лет рослого мужчину, нагибает едва ли не при всех шкаф в форме с дубинкой на поясе, мало превосходящей ту, которой он утыкается в твое бедро, думается Джареду. Ему становится стыдно от того, что он может понять Мишу, но не в силах понять Дженсена. После интервью надо передохнуть, говорит Дженсен. Вместе с тобой, Джей, говорит он, и его вымученная улыбка зажигает сотню обжигающих свечей в сердце Джареда. Он говорит, что рад, что рядом с ним Джаред. Невозможно потерять его и лишить себя медной патины его взгляда. Невозможно, осознает Джаред, и непростительно, если это случится из-за одного его, Джареда, эгоистичного желания, которое вполне себе сублимируется наскоро под струями вечернего душа. Их отношения — идеальная любовь кастрированных котиков. Но, наверное, только кастрированные котики и умеют по-настоящему любить. Молоденькая официантка подходит к ним, ослепительно улыбается Дженсену. Вот так, несмотря на то, что руки его по-прежнему в руках Джареда. Нет, говорит Джаред и отпускает руки Дженсена, им не нужен больше кофе. Лучше счет, они и так уже почти опаздывают. Дженсен отодвигает от себя нетронутую чашку. У Джареда еще есть пара минут, и он тратит их, искоса разглядывая усталые морщинки под глазами Дженсена. Он сам чувствует себя чертовски уставшим; вообще-то, он любит давать интервью, но сейчас перспектива болтать безостановочно два с плюсом часа не особенно его радует. Просто сегодня один из таких дней. Он дотягивается до зажигалки, подмигивающей ему со скатерти пластиковым бликом, чтобы занять опустевшие руки. На металлической крышечке — смазанные отпечатки пальцев Дженсена; это как косвенный поцелуй, только не поцелуй. Джаред крутит зажигалку, странно очарованный этой мыслью. Дженсен напротив хмурит брови телефону. Должно быть, их уже подали в розыск. Джаред залпом допивает холодный кофе, отставляет чашку к пепельнице, откуда слепо смотрит на него журавлик, изувеченный теми самыми пальцами Дженсена, которые Джаред хотел бы ощутить у себя, например, во рту. И безысходности в его желании столько же, сколько во взгляде журавлика, существующем-то единственно лишь в его, Джареда, воображении: только что он держал пальцы Дженсена в своих и получил несоизмеримо больше, но человек — тварь всегда такая неблагодарная, правда? Одному из них, во всяком случае, можно помочь. Дженсен качает головой, как обычно он делает, когда не возражает против очередной выходки Джареда, но не имеет настроения ее поддержать. Салфетка разгорается в стеклянной пепельнице, испуская прозрачные струйки дыма. Джаред уверен, что тусклый погребальный огонек отражается в темных зрачках Дженсена закатным отсветом. Вид у него, должно быть, предурацкий — здесь, в конце концов, даже не курят. В конце концов, почему нет? Он невозмутимо встает из-за стола вслед за Дженсеном. Поправляет сбившуюся рубашку. В заднем кармане джинсов начинает вибрировать телефон, — похоже, их в самом деле ищут. Джареду не хочется отвечать, хоть и, судя по всему, он рискует обзавестись лишней дыркой на заднице. Он представляет, как садится на высокий стул рядом с Мишей и не может отделаться от мысли, что Миша знает, сколько волос у Дженсена на лобке, а он, Джаред — нет; представляет, как смеется по другую руку от него Дженсен. Искренне смеется, потому что работа — это работа. И никто не понимает, какое это сокровище — смех Дженсена, такое огромное, что Джаред при всем желании не может уместить его в своем хрустальном сундуке. Официантка желает им приятного дня и удаляется за подносом, подчеркнуто покачивая бедрами, оставив на столе чек с аскетичным содержанием. Как будто это равнозначные понятия — вы можете устроить инквизиторское представление в пепельнице, но потом посмотрите, как под тонкой тканью форменного платья проступают очертания моего нижнего белья. Джаред видит только отчетливый минус уединенных столиков, который, впрочем, в случае Дженсена неспособен перевесить плюсы. Например, когда Дженсен собирается убрать в карман зажигалку и роняет ее на пол, его видит один Джаред. Слышит щелчок пластика по кафельной плитке. Почти беззвучное, сквозь зубы ругательство Дженсена; зажигалки — единственные во всем мире загадочные твари, с которыми у Дженсена не складываются отношения. Он теряет их чаще, чем вся съемочная группа, взятая вместе, но, с другой стороны, ни для кого из съемочной группы не становится такой проблемой наклониться, чтобы поднять зажигалку с пола, как для Дженсена. Мысли — они материальны, признает поражение Джаред. Чтобы отрастить яйца, много ума не надо — достаточно решимости, но свою он, кажется, израсходовал всю на поджог журавлика. Он не уверен, что действительно сохранит рассудок, если материализуются мысли, всплывающие в голове, пока Дженсен, присев, высматривает под столом зажигалку. Потому что зажигалка — возле правого ботинка Джареда, между его ног. И ему хватило бы одних пальцев. Телефон вибрирует в кармане, тряся заодно все тело настойчивой мелкой дрожью. Джаред опускается на колено, надеясь про себя, что он не очень похож на человека, который собрался предложить на рассмотрение собственное сердце. Рядом с ботинком его рука и рука Дженсена встречаются, и вместо зажигалки Дженсен до боли сжимает его ладонь.