Я умру, Ривай

Ханджи — странный человек, доставляющий Риваю одни только проблемы. Он уже совсем смирился с её безграничной охотой приключений, с её вечными стремлениями к знаниям и опытам. Он даже смирился с постоянным бардаком на её столе, с грязными вещами, валяющимися по всей комнате. Речь этой женщины, кажется, века звучит в его холодной голове, возможно и тогда, когда какой-нибудь Титан пытается ухватить сочный кусок его задницы своими острыми зубами. Одна только Зоэ напрягает больше всего развед-отряда вместе взятого, но против неё капрал просто не может устоять. — Я умру, Ривай, — шепчет ему на ухо своим сто-тысяч-раз не нежным голосом, а потом хрипло смеётся, обдавая шею горячим дыханием, заглатывая воздух из самых дальних уголков лёгких, чтобы сказать ему ещё: — Сдохну, как последняя собака. А вот ты будешь жить. Какого чёрта, мать её, она твердит? Каждый раз, стоит только её ладоням коснуться бритого затылка, губам сомкнуться в яростной схватке, а его пальцам скользнуть под бежевую рубашку. Стоит только поддаться этой зануде, позволяя ей заходить гораздо дальше дозволенного. Касаться грубой кожи, гладить шрамы, смотреть прямо в глаза, пытаясь выразить всю боль и страдание, считать сломанные рёбра. Мужчина думает, что Ханджи сошла с ума окончательно, потому что она молчит, лёжа на его груди, укрывая простынёй своё голое тело от его взгляда. Ей не нужны очки, не нужна заколка, чтобы просто быть собой рядом с ним. И Ривай приобнимает её одной рукой, прижимая ближе к себе, чтобы она чувствовала спокойный стук его сердца. Чтобы знала, что с ней кто-то ещё есть. Кто-то живой. — Ты будешь жить, — говорит она так, будто видит будущее на своей ладони так же ясно, как и рубцы от лезвий. — А я умру. Капрал берёт её слишком нежно, пытаясь не трогать в лишних местах, где ещё не успели затянутся раны. Зоэ мычит ему в губы проклятия, задыхается, рвётся куда-то из его рук, но не успевает — он перехватывает. Затыкать её он научился давно, да так, что уже и не помнит когда. Просто в один момент захотелось всадить ей в горло нож, выпотрошить заживо прямо на пол, заставить ползать на коленях с просьбой пощадить. А теперь он только целует её, глубоко и горячо, пугая своей настойчивостью, жаром своего тела и намерениями. Ханджи остается только привыкнуть, и она это сделала. Привыкла так сильно, что стала нести какую-то чушь. — Я хочу умереть, Ривай! — кричит она ему вслед, горько, надрывно. Стонет от боли, чтобы он услышал, и шёпотом прибавляет: — Раньше тебя. Капрал думает, что они слишком много времени проводят вместе. Она сидит в его кресле, читает свои книги, которые кочуют со стола на стол, пьёт заваренный им чай, и смеётся от абсурдности ситуации, продолжающейся уже, кажется, вечность. Она всегда говорит прямо, ничего не скрывая, и мужчина думает, что это одна из её исключительных черт. Ему хочется возвращаться в эту комнату, насквозь пропитанную чернилами и приятным запахом дерева, который так тесно перемешался с привычным запахом её кожи и волос. Ханджи постоянно что-то пишет, кидая долгие и задумчивые взгляды в его сторону ровно до тех пор, когда это не начинает надоедать. Раздражённый капрал ругается на неё, каждый раз находя ещё больше новых слов, а в ответ всегда слышит: — Ну чего ты, коротышка. Меня скоро не станет, вот тогда вдохнёшь спокойно. Но Ривай не вдыхает этот рассветный воздух — он просто не дышит. Потому что находит на своём столе толстую и красивую книгу, слегла затёртую по краям; потому что видит в ней лишь своё имя и свою историю, свои победы и совсем редко поражения; потому что понимает, почему она постоянно писала, держа перо своими до невозможности тонкими пальцами, которые потом, словно по волшебству, оказывались то в его волосах, то в крепкой хватке его собственной руки. Ханджи здесь везде, повсюду, словно её ладони до сих пор скользят по поверхности стен, гладят смятые простыни, лезут в самые дальние уголки комнаты. Ханджи не приходит в себя, спит уже третий день, вся перебинтованная, словно мумия. Капралу совсем не страшно, ему просто очень даже не по себе от одного только вида этого кошмара, но он покорно садится рядом с еле живым телом, игнорируя любые сплетни, смотрит на кристально чистые простыни, под которыми ровными рядами влажные бинты, алые бинты, много таких бинтов и тугих повязок. Много косых шрамов, содранных до безостановочного потока крови ссадин и сиреневых, уходящих в голубой синяков. Ривай удивляется Зоэ, ведь она всё ещё не покинула этот мир, иногда даже тихо шептала что-то в своём слишком долгом сне, преодолевая боль где-то в своём сознании. Мужчина понимает смысл всех этих фраз про смерть лишь сейчас, держа своей рукой её будто бы безжизненную ладонь, делая желанный вдох. — Великий воин человечества размяк, пока я была в отключке? — голос был скрипуч, почти не слышен, но так привычен, что у капрала всё внутри перевернулось и замерло. — Очкастая, твоя книжка настолько пресная, что ты сейчас же начнёшь её переписывать, — заворчал Ривай, однако тонких пальцев из своей хватки так и не выпустил. И не выпустит.