Под землёй

Делаю глоток уже давно остывшего кофе, заваренного как-то скорее по привычке, нежели с искренним желанием. Хотя и привычки подвели: я совершенно забыл про сахар. Странная горечь незнакомо прожгла гортань, казалось, насквозь. Может, именно это мне сейчас и нужно было — отрезвляющий разум, незнакомый ранее вкус всё того же, казалось бы, кофе. Только заваренного иначе. Темнота комнаты, ранее уютная, сейчас давила своим существом, выгоняя прочь, настойчиво крича, что не должен быть здесь. Не моё это место. Не моё время. И действительно, что я забыл здесь, где не живу уже давно? Это ведь больно ужасно. До колик, до крика. Стоит сесть в это любимое, потрепанное кресло, как воспоминания бурлящим потоком накрывают с ног до головы. От неожиданности я словно бы вдохнул воду в лёгкие и закашлялся от гадостных ощущений в носу. Глаза защипало, непрошеные слёзы выступили и предательски скатились по лицу. Чёрт бы побрал меня за эту слабость. Не за ностальгией я пришёл сюда. Мне нужны были силы. И всё то время, что жил здесь, все эти воспоминания о, вроде бы, счастливом детстве, — болезненные, колючие, но по-настоящему нужные сейчас. Они давали их. Давали сил, наконец, написать это письмо. «В своей привычной манере, я не здороваюсь. Ведь всегда переходил сразу к сути, правда? Правда, отвечу сам, ведь не дождаться от тебя ничего. Ты не считала нужным интересоваться моей жизнью: моими взлётами и падениями, тем, чем я живу, как и на что. Я всегда был для тебя подобием куклы, которую можно показать гостям, а затем надёжно спрятать в кукольном доме, думая, что вместе с закрытыми дверьми, застывает и моя жизнь. Вот только ошибалась ты сильно, раз считала так. Мне стоило больших усилий всегда написать тебе, о помощи попросить. И где это видано, чтобы родное чадо с вытянутой рукой просило у матери немного денег на еду? У матери, которая бросила. Предала, растоптала чувства, превратив в прах всё, что до этого имело смысл жизни, навсегда оборвав ту тонкую, незримую нить между ребёнком и родителем. Я верил. Всегда до последнего верил в этот пресловутый материнский инстинкт, который напрочь у тебя отсутствовал. В отношении меня, уверен, точно. Я верил. И снова ошибался, пропуская очередной удар в камеру сердца. Сколько их, четыре? А ударов ты нанесла многим, многим больше. И лишь стальная воля не давала мне погибнуть. Воля и защита, которую я выстроил против тебя. Не пойми превратно, ты сама этого хотела. Осознанно или нет, но твое желание навредить дошло до меня. Мне ничего более не оставалось. Ты хотя бы раз задумывалась, что я испытывал всё это время? Какую боль ощущал и как боролся с ней? Я каждую секунду помню, когда лежал на кровати с приятной слуху музыкой и украдкой вытирал слёзы, чтобы не увидел никто. Мне стоило огромных усилий говорить, что со мной всё в порядке, улыбаться в лицо, лишь бы не показывать, как изнутри ломаюсь. И лишь эта поломка стала фундаментом для того, что есть сейчас. Я потерял всякую надежду на тепло от тебя, на любовь, добрые слова и улыбки. Не нужно мне это больше от тебя. Мне просто надо избавиться от призраков прошлого, что тяжёлым грузом осели на мои плечи и мешают идти вперёд. Я под землёй спрячу всё, что связывало нас когда-то. Закопаю там свои когда-то теплые чувства к тебе. Закопаю любовь, от которой осталось лишь горькое послевкусие на устах. Я закопаю там свою надежду и веру в тебя, как в мать. И более не услышишь ты от меня этого гордого звания. Слёзы непрерывным потоком заливали с трудом написанное письмо. Мне было больно. Очень. Но я знал, что если не справлюсь с этим сейчас, потом станет слишком поздно: я попросту не смогу избавиться от этого. Поэтому немое «прощай» шепчу в пустоту, горько усмехаясь и понимая, что я могу с этим справиться. А пепел от быстро тлеющего конверта аккуратно оседал в пепельнице.