Театр любви

      — А я говорю, что он имеет на тебя виды! — моя подруга нервно замахала руками, пытаясь таким образом донести до меня информацию.       Выходило у неё плохо.       — Ты больная! — никогда не поверю в бред, который она несёт.       — Я-то может и больная, а ты — Фома неверующий! — она упрямо продолжает гнуть свою линию, а мне всё сильнее хочется её стукнуть.       Рыжая махает на меня рукой и утыкается в свой телефон. Там ей явно интересней. Я не обращаю на подругу никакого внимания и просто включаю музыку, уходя глубоко в себя. В моём плейлисте всегда было много разной музыки. Я никогда не могла зависнуть на одном стиле, музыка зависела от моего настроения. Именно поэтому тихая и мирная мелодия, сменялась оглушительным рёвом. Подруга, давно привыкшая ко мне и моим привычкам, уже не пугалась моих любимых рок композиций, а просто тихо и мирно выносила мои закидоны.       Я прикрыла глаза и стала наслаждаться любимой мелодией и так, наверное, продолжалось бы до самого звонка, если бы не одна смутная личность, которая бесила меня каждый раз, как только появлялась на горизонте.       — А, это ты, Белова, — пофигистический тон, ироничная ухмылка на лице, блондинистые волосы, руки, засунутые в карманы джинсов, длинная майка и как всегда он опирается плечом на дверной косяк. Это Морозов.       — А ты здесь ещё кого-то ожидал увидеть? — спрашиваю с вызовом и наглостью, потому что с ним по-другому нельзя.       — Да нет, — он улыбается, что ему не свойственно в моём присутствии. Это меня настораживает.       — Чё лыбу тянешь? — подозрительно интересуюсь, в голосе слышится злоба. Ненавижу, когда он начинает играть.       — Вот поэтому у тебя нет парня, Белова. Нужно быть проще к людям, и они к тебе потянутся, — философски изрекает он и прекращает подпирать косяк плечом.       Я лишь фыркаю и спрыгиваю с подоконника. Не надо меня учить жизни, не тупая. Прохожу мимо него, не удостоив даже взглядом, ибо знаю, что с ним сейчас: он гадко ухмыляется, смотря мне в след. У меня нет желания смотреть на этот цирк.

***

      Почему меня?       Этот вопрос вертится у меня в голове на протяжении всего того времени, что я нахожусь в кабинете нашего учителя театрального кружка. Я не актриса! И это знают все, кроме Валерии Карловны, кажется. Потому что другой причины, почему она дала мне главную роль в этом спектакле, я не вижу. У меня не такая богатая фантазия.       Отбрасываю от себя сценарий, как что-то заразное. Даже смотреть не хочу на эти чёртовы бумажки, исписанные ересью. Какой, к чертям, театр? Я никогда в жизни не могла нормально прочитать со сцены обыкновенный стишок, а тут целая главная роль! Да это бред. Какая из меня актриса?       Да, я могу свободно подраться с парнем; да, я могу на спор совершить абсолютно фееричную чушь; да, я могу сорвать урок; да, я могу устроить в школе забастовку, а потом получить нагоняй от директора. Да я могу все, что моя душа пожелает. Но я не актриса! Здесь я дуб дубом.       — Вы здесь посидите немного, почитайте сценарий, а я скоро вернусь, — Валерия Карловна поправила свои любимые большие очки в чёрной оправе и прошла к выходу.       Я проследила за женщиной взглядом и как только она скрылась за дверью, резко вскочила со своего места и стала мерить шагами комнату, больше похожую на каморку, потому что место здесь было очень мало.       Если быть честной, то Валерия Карловна единственная во всей школе, кто смотрел на мои проделки с весельем и азартом в глазах. Хотя бывало нет-нет, да и проскальзывало в эти моменты грусть в её взгляде. И тогда мне становилось ужасно стыдно и хотелось провалиться под землю. Но поделать с собой я ничего не могла, ибо холодная война, завязавшаяся между мной и Морозовым с 3 класса, не давала мне отступить. Да и адреналин с драйвом я тоже любила.       — Перестань мельтешить, истеричка! — из другого конца комнаты послышался до боли знакомый голос.       Морозов сидел на стуле, напротив учительского стола. Когда я пришла, он уже был здесь и находился в плохом расположении духа.       — Истеричка здесь одна и это явно не я! — шиплю в ответ и подхожу к окну.       Начинаю барабанить пальцами по подоконнику, успокаиваясь и всё глубже уходя в свои мысли. Мне нужно как-то соскочить с этого сомнительного дела. Но как? Конечно, я могу «заболеть» перед самой премьерой или же сразу, но в первом случаи мне будет стыдно перед Валерией Карловной, а во втором — премьера будет не скоро и я точно не смогу болеть всё это время. Тогда что? Я не имею никакого желания участвовать в этом цирке.       Мои размышления прервала резкая боль в области спины и звук упавшего предмета. Опустив глаза вниз, я увидела свой пенал, который был у меня в сумке, это я точно помню. Залипнув на две минуты, я пыталась сообразить, что сейчас произошло и что мне делать с ролью в спектакле. Сообразив, что сейчас мне важнее разобраться с прилетевшим мне в спину пеналом, я медленно повернулась в сторону парня и застала его в состоянии «аля-негодяй». Морозов гадко ухмылялся и явно наслаждался моим двух минутным замешательством. Я медленно взяла свой пенал и подошла к засранцу.       — Ты залез в мою сумку? — я говорила спокойно, но каждый знал, что это разогрев.       — Ты меня заебала, — парень говорил спокойно, но я видела в его голубых глазах чертят.       — Морозов, ты дегенерат доморощенный! Ещё раз тронешь мои вещи, и я тебя закопаю в клумбе у входа в школу, — ударив парня пару раз по плечу тем же самым пеналом, я развернулась к нему спиной и снова стала у окна.       — Ведьма, — яростно прошипел парень, потирая ушибленное плечо.       — Закройся, — бросив в его сторону взгляд, я только успела отскочить в сторону, и на подоконник упал мой портфель. — Ты на голову больной? Лечись!       У меня был шок, а парень смеялся надо мной. После двух минут непрерывного смеха, я начала беситься и, поэтому в считанные секунды я преодолела расстояние между нами и вцепилась ему в волосы. Давно мечтаю вырвать его блондинистые патлы.       — Ты охуела? — оторвав мои руки от своей головы, Морозов сжал мои запястья с такой силой, что там точно останутся синяки.       — Это ты прихуел, Морозов. Тебе жить надоело? Могу организовать похороны, — пытаюсь вырвать свои запястья из его рук, но тщетно. Он лишь сильнее сжимает их, и я морщусь. — Пусти, кретин.       Только сейчас замечаю, как близко мы стоим друг к другу. В глазах парня плещется злоба и гнев, я замираю на секунду от этого взгляда, а потом снова пытаюсь вырвать свои руки. Не получается, он держит крепко. Морозов наклоняется ещё ниже ко мне, почти касается моего носа своим и дышит мне в губы. На секунду я ощущаю страх, но он быстро сменяется замешательством. Морозов никогда не вёл себя так в общении со мной, он всегда держал дистанцию.       — Запомни раз и навсегда Белова — никогда так больше не делай, иначе ты пожалеешь, что на свет родилась! — прошипев мне всё это в лицо, он отпустил мои руки и вернулся на своё место.       Я стояла на том же месте и потирала запястья, точно будут синяки от его хватки. Злобно фыркнув, я взяла откинутый ранее сценарий и снова отошла к окну. Читать мне его не хотелось, потому что я надеялась свалить отсюда и желательно без главной роли «в кармане». Но моим мечтам не суждено было сбыться.       Валерия Карловна вернулась внезапно и совершенно не заметила нашего взвинченного состояния. Наоборот, женщина прошла к своему столу и села, бросив на нас двоих беглый взгляд, а потом начала что-то записывать.       Мы сидели в тишине, Морозов всё чаще порывался что-то спросить у учительницы, но каждый раз останавливался, терпеливо ожидая, когда она обратит на него внимание. Этот момент настал только через десять минут. За это время парень и я успели скорчить друг другу рожи, я ударила гада сценарием, а свой он свернул в трубочку и уже хотел ответить мне тем же, но в этот момент Валерия Карловна закончила работать.       — Итак, — женщина не закончила фразу, когда увидела замахивающегося Морозова. — Солнце моё, прекратите вести себя, как ребёнок.       Морозов поспешно опустил руку и насупился. Дело в том, что только Валерия Карловна имела привычку называть Морозова солнцем, из-за его цвета волос. Меня всегда смешило это прозвище, а его это бесило. Не обратив внимания на реакцию парня, впрочем, как и всегда, женщина продолжила рассказывать.       — Итак, мои дорогие, через месяц у нас состоится премьера новой пьесы, которую написала наша дорогая Танечка, — учительница положила перед собой сценарий и посмотрела на нас: — Вам достаются главные роли. Вы прочли сценарий?       — Да.       — Нет.       Обе фразы прозвучали одновременно. При этом первая фраза принадлежала Морозову. Я удивлённо воззрилась на этого засранца, но он не обращал на меня внимания, а лишь хмурился и смотрел на учительницу.       — Так, ну это у нас успеется. А теперь поговорим на счёт ваших ролей. Ты, Ульяна, будешь оторвой, местной задирой школы, — Валерия Карловна смотрела только на меня.       Когда женщина отвлеклась на телефонный звонок, Морозов склонился к моему уху:       — Проще говоря, будешь играть саму себя, то есть ведьму.       От неожиданности, я отшатнулась от него, как от огня. Повторюсь, он всегда держал дистанцию между нами, а тут.       — Точно психичка, — парень гаденько улыбнулся.       — Лучше бы ты замолчал, Солнышко, — выделяя последнее слово, пропела я лилейным голосом. Морозов поморщился, но заткнулся.       Валерия Карловна закончила разговаривать и продолжила:       — А ты, Максим, будешь главным заводилой школы.       Я гаденько ухмыльнулась. В реальной жизни Морозов был не просто заводилой в нашей школе, без него ни один кипишь не проходил, никогда. Стоп!       — Валерия Карловна, — я осторожно перебила женщину, — Вы сказали он — заводила, а я — оторва. Это похоже на…       Здесь я замолчала, потому что не могла подобрать точной формулировки.       — Да, Уля, эти роли, как собственно и вся пьеса были написаны для вас двоих, — учительница мило нам улыбнулась, как будто сейчас она не сказала ничего настолько важного.       Мы с Морозовым переглянулись и впервые в жизни пришли к одному выводу — свалить не получится.       Милый рассказ о предстоящем спектакле длился ещё полчаса. Только после того, как Валерия Карловна описала нам все радужные возможности, мы смогли выйти из её кабинета.       Я сразу пошла в сторону выхода, но возглас парня меня остановил.       — А целоваться мы с тобой как будем?       Я медленно повернулась в его сторону и вперилась в него взглядом.       — Что?       Парень стоял у двери в кабинет Валерии Карловны со скрещенными руками на груди.       — Прочти сценарий, идиотка, — он злобно посмотрел на меня, а потом быстро пошёл на выход, больно задев меня плечом.

***

      Всегда обожала включать музыку во время любого занятия. Не важно, что я делала — мыла посуду, купалась, убиралась, шла в школу, даже уроки учила с музыкой — но мелодия всегда играла на моём телефоне. Я могла слушать практически всё: начиная от сонат Бетховена и заканчивая новым треком любимой рок группы. Так было и в этот раз. Я повторяла первую сцену в спектакле и слушала музыку. Так как кроме нас с Морозовым в актовом зале никого не было, то бесила я только его. Вообще была одна странность, помимо нас в спектакле играло ещё три человека, но они появлялись редко и в основном в большинстве сцен были только я и Морозов. Это меня удивляло, но потом я вспоминала, что пьеса была написана только для нас двоих, я успокаивалась.       — Ты мне мешаешь! — перекрикивая музыку, прокричал парень, а потом, видя, что я не реагирую, просто забрал у меня телефон и выключил мелодию.       — Отдай мой телефон, Златовласка чёртова! — гневно воскликнула я и протянута к парню руку.       Тот лишь фыркнул и положил мой телефон в карман своих штанов. А потом ехидно заметил:       — У самой не понятно какой цвет волос. Краски переела или по пьяни красилась?       Я вспыхнула, как спичка. И, правда, у меня был неординарный цвет волос. Начиная от нежно розового с еле заметным жёлтым отливом и заканчивая сиренево-голубым. Я покрасила свои волосы ещё в восьмом классе и вот уже три года хожу так. Покрасила я их не просто так, а потому что как-то, раз Морозов сказал, что я такая бледная и незаметная, что меня можно ненароком задавить. Помню, как долго я бесилась, а через неделю пришла с ярким окрасом волос. Вся школа была в шоке, а учителя чуть ли не за сердце хватались, когда я приходила на их уроки, но мне нравилось, и поэтому я поменяла цвета на другие, спустя какое-то время. Морозов тогда был в числе прифегевших и неделю не напоминал о себе. Скажу, что это была самая лучшая и спокойная неделя в моей жизни. Но сейчас не об этом.       — А чем тебе не нравится цвет моих волос? — я прищурилась. — Или ты завидуешь, что мне идёт?       — Тебе идёт? — удивленно-наигранно переспросил парень и расхохотался. Как мне показалось, тоже наигранно. — Спешу тебя разочаровать, но твоя швабра всегда выглядела ужасно, какой бы там цвет у тебя ни был.       Я сжала кулаки посильнее, чтобы не прибить этого засранца. Он врал, я знала это, я хотела в это верить. Меня всегда задевали слова про мою внешность, так было и сейчас. Пусть я и привыкла к гадкому характеру Морозова, но было сильно обидно. Даже слишком. От переполнявших меня эмоций, я не смогла ответить парню на его обидные слова, а лишь села на своё место и продолжила повторять слова. Морозов таращился на меня минут эдак пять, а потом, раздражённо фыркнув, подошёл ко мне и отдал мой телефон со словами:       — Только не вой!       Я посмотрела на парня из-под опущенных бровей и приняла свой телефон обратно. Только под вечер я поняла, что Морозов никогда так раньше не делал. Не извинялся, не возвращал мне мои вещи, которые «захватывал» во время наших стычек. Никогда. А здесь вдруг решил проявить милосердие.       — Ну как вы тут без меня? — в дверном проёме появилась макушка всеми любимой Танечки, которая была сценаристом в театре и которая написала эту чёртову пьесу.       Танечка Момотова была старше нас на год и работала в этой школе почти год. Она была на хорошем счету у Валерии Карловны, многие школьники любили её за то, что она никогда не ругала их и могла помочь советом. Скажу сразу, что к ней девочки заходили поплакаться чаще, чем к школьному психологу. Сама же Танечка была восемнадцатилетней девушкой, среднего роста с копной пшеничных волос, которые почти всегда были собраны в гульку и заколоты тем, что под руку попадётся, будь то карандаш или ручка, неважно. Это не смущало девушку. Носила она в основном одежду, приближённую к мужскому стилю, но представить её в другой ни у кого не получалось. Обычно это была рубашка на несколько размеров больше её истинного, надетая поверх футболки или майки, штаны или шорты с подтяжками и её излюбленные кеды. Эта девушка была ужасной активисткой и принимала участие в любом мероприятии. Я обожала эту девушку, и мы с ней были очень дружны.       — Было бы лучше, если бы кто-то не выпендривался, — мрачно изрёк Морозов и сел от меня подальше. Мне же лучше.       — Только не плачь, — я повернулась к парню в пол оборота и ехидно изрекла: — А то затопишь нас, Принцесса Несмеяна!       — Я хотя бы принцесса, а не Баба Яга, — парировал парень.       — Банально, Морозов, — весело протянула я, когда заметила, как он покраснел под пристальным вниманием Танечки. Мне иногда казалось, что он по ней сохнет.       Парень оставил мой выпад без ответа, и я подумала, что победила. Но это было поспешно. Как только Танечка скрылась в подсобке, Морозов резко вскочил со своего места и кинулся ко мне. Я не успела вовремя среагировать, потому что была поглощена мелодией и поэтому очнулась только тогда, когда оказалась прижатой к стене, а его руки были поставлены по бокам от моей головы.       — Ты смелость почувствовала, Белова? — парень зашипел так, что ему бы позавидовала любая змея.       — Ты головой стукнулся? — нервно ответила вопросом на вопрос и шумно сглотнула.       На лице парня появилась гаденькая улыбочка, и он наклонился ко мне ещё ближе. Мы смотрели друг другу в глаза и каждый хотел там что-то увидеть. Никогда не замечала, какой у него кристально чистый голубой цвет глаз, я вообще очень редко смотрела ему в глаза. Я ощущала его дыхание на своих губах и от этого по моей спине бегали мурашки, мне было некомфортно, я ощущала себя в ловушке, ощущала себя слабой перед ним. И это было ужасное чувство.       — Ну как, прочла сценарий? — он прошептал это настолько интимно, что я против своей воли залилась румянцем.       Все, на что меня хватило, это слабый кивок. Сейчас я была не в состоянии давать ему отпор и вообще сопротивляться.       — До конца? — уточнил парень с ехидной интонацией.       Ответом послужило отрицательное мотание головой из стороны в сторону. Ехидная улыбка парня стала ещё шире, а меня передёрнуло. Что это всё значит? Что там такого в конце? Что? Когда я уже хотела задать парню интересующий меня вопрос, он отстранился и прошёл на своё место. Через минуту вернулась Танечка, и мы продолжили репетировать. Под конец, нам сообщили, что премьера переноситься на время пораньше, а значит, репетировать будем усиленно.       Так, вместо трёх положенных нам месяцев, мы отрепетировали лишь один. Премьера приближалась с огромной скоростью, но кажется, никого это не волновало, кроме меня. Иногда мне казалось, что только я одна так сильно переживаю, но я просто не замечала взвинченности Морозова, когда нам говорили, что премьера совсем скоро. За весь месяц совместных репетиций никаких казусов больше не произошло, всё было как обычно — наше привычные мелкие стычки и не больше. Правда однажды, опоздав на репетицию, я стала свидетелем очень странного разговора.

***

      Резко поворачиваю за угол и, чуть не упав на такой огромной скорости, бегу дальше по коридору. Сейчас я, наверное, топочу, как слон, но меня это нисколько не волнует, потому что я опаздываю. Двери классов остаются позади, а дверь актового зала приближается. Делаю последний рывок и касаюсь ручки. Сгибаюсь в три погибели, одной рукой облокачиваясь на коленку, и пытаюсь восстановить дыхание. Дышу шумно и рвано из-за быстрого бега. Приоткрываю чуть-чуть дверь и уже хочу выпрямиться во весь рост, как слышу фразу и замираю:       — Когда ты ей скажешь? — голос принадлежит Танечке, она проводит с нами большинство наших репетиций, и он очень недовольный.       — Не знаю, — обречённый голос Морозова вводит меня в ещё больший ступор. — Я не знаю, как она отреагирует.       — Пока не скажешь, не узнаешь, — уже более спокойно говорит Таня, и я слышу звук, как она присела на стул.       — У меня нет желания пробовать, мне и так прекрасно, — раздражённо молвит парень.       Я закусываю губу от напряжения и прислушиваюсь. Но больше ничего не слышу. Они молчат. От неудобной позы начинает ныть тело, и я спешу выпрямиться. Теперь напряжения в теле нет, но я всё же не решаюсь открыть дверь, ибо я всегда была любопытной особой и мне сейчас интересно, что они скажут дальше. Но я больше ничего так и не услышала, потому что из-за угла выплыла Валерия Карловна и, заметив меня, приветливо улыбнулась. Я поздоровалась с учительницей и всё же зашла в зал. Больше ничего я не услышала, и это огорчало.

***

      Сейчас я стою за кулисами и вспоминаю тот случай. О чём они говорили я так и не узнала. Спросить у Морозова я этого точно не могла, а спросить у Тани мне было стыдно. Ведь тогда она бы узнала, что я подслушивала, а этого девушка не любила. Таким образом, мне оставалось только гадать, о ком они говорили. Но сейчас больше всего меня волновало не это.       Зал был наполнен до отказа и при взгляде на всю эту толпу, меня начинало трусить. Я до сих пор не могла поверить, что через каких-то пару минут, я, Ульяна Белова — местная оторва школы, выйду на эту сцену и сыграю свою роль. Мне жутко хотелось развернуться и пулей выскочить из актового зала, а потом найти какой-нибудь укромный уголок и спрятаться там от всех. Но при взгляде на нервную Танечку, я продолжала стоять на месте и повторять свои слова.       Вся идея пьесы заключалась в том, что главная героиня, то есть я, устраивает в школе очередной погром и ей приходится отбывать наказание с точно таким же сорвиголовой. Герои сразу не нравятся друг другу, и между ними начинается немая война. Каждый устраивает очередную шалость, пытаясь превзойти другого, и они очень часто выходят за территорию школы. Но в какой-то определённый момент, оба героя попадаются и их снова наказывают, и здесь происходит самое главное. Герои понимают, что небезразличны друг другу и на этом их противостояние заканчивается. А финалом всего становится…       — Не поняла, — поражённо смотрю на свой сценарий и пытаюсь осмыслить сложившуюся ситуацию. У меня нет последней страницы. Следовательно, я не знаю, чем заканчивается пьеса.       До начала спектакля остаётся пара секунд, а я судорожно ищу последнюю страницу. Ведь я не помню, чем всё заканчивается, и только к концу вспоминаю, что на последней репетиции мы пропустили этот момент, потому что Тане резко стало плохо, и на этом мы решили закончить. Так мы и не прошли окончание последней сцены, но Валерия Карловна заверила нас, что репетировать там нечего и, что мы справимся сами. Вот только я не прочла окончание пьесы и сейчас не восполню этот пробел, потому что времени искать последнюю страницу нет, да и выходить, мне уже пора.       Чувствую, как кто-то поправляет мою причёску и подталкивает меня к выходу на сцену. Спектакль начинается.

***

      Тысячи пар глаз смотрят в мою сторону, а я изо всех сил стараюсь сыграть смущение, и, кажется, у меня это выходит. Опускаю взгляд в пол и смущённо говорю:       — Ты тоже мне нравишься, Алекс, — поднимаю свой взгляд на Морозова, который точно так же как и я пытается не засмеяться от всего этого бреда.       — Я рад этому, — парень делает шаг ко мне и обнимает меня за талию.       Я со всей стойкостью пытаюсь вынести его прикосновения, которые мне непривычны и вызывают во мне табун мурашек, что меня очень сильно бесит. А Морозов, кажется, знает, как я на него реагирую, и поэтому улыбается так широко и как, наверное, кажется зрителям, счастливо, но я стою к нему очень близко и точно могу сказать, что он насмехается надо мной. Об этом говорят его глаза.       — Ведьма, — весело тянет Максим и чмокает меня в кончик носа.       Я заливаюсь краской, но не от смущения, а от злости. Я не знаю, эту ли фразу он должен говорить или нет, и что-то мне подсказывает, что далеко не эту. Я просто уверена, что это импровизация, на все сто процентов. Но я всё равно обнимаю его в ответ и уже не вижу лиц зрителей, а лишь слышу аплодисменты. Мы кланяемся всем нашим актёрским составом и уходим со сцены. За кулисами нас ждут счастливые Валерия Карловна и Танечка, которые наперебой поздравляют нас всех с хорошей игрой и говорят нам спасибо за наш труд. Мы расходимся, и я направляюсь в гримёрку, чтобы смыть макияж и надеть свою привычную одежду вместо этой. Уже в гримёрке нахожу на туалетном столике сценарий и из любопытства смотрю на последнюю страницу. От удивления резко сажусь на стул и опускаю руки. Точно. Он ведь говорил про поцелуй. Он должен был меня поцеловать. В губы. Морозов!       Роняю голову на руки и смотрю на себя в зеркало. Я в это не верю. Таня не могла меня так подставить, не могла. Или же могла? Но почему он меня не поцеловал? Чмок в нос не считается. Побрезговал? Ну конечно, по-другому и быть не могло. От бушевавшей во мне злости мне становится жарко, в ярости сметаю со столика все флакончики и начинаю переодеваться. Когда моя одежда на мне, я вылетаю из гримёрки, пугая этим Таню, и лечу на выход из школы. Делаю расчёт на то, что Морозов ещё не ушёл, и мне везёт. Парень не спеша идёт по коридору, и я нагоняю его.       — А ну иди сюда, — хватаю Макса за рукав кофты и тащу в соседний класс. Как ни странно, он мне не сопротивляется.       Как только за нами закрывается дверь, я начинаю кричать.       — Ты совсем уже оборзел? — моей ярости нет предела.       — Ты о чём, Белова? — парень удивлённо приподнимает брови и облокачивается на парту.       — О чём я? — шиплю со всей злобой, на которую способна, — Почему ты не сыграл как надо последнюю сцену?       Парень дергается, как от удара током и теперь смотрит на меня ошарашено. Я жду от него ответа, но он молчит.       — Морозов! — повышаю на него голос, и только тогда он отмирает.       — А что тебя не устраивает? — вопрошает парень и натягивает маску спокойствия. Но я знаю, что он врёт. В последнее время я всё чаще ловлю себя на мысли, что вижу, когда Морозов врёт или нет.       — Что слабо было поцеловать? Такая противная? — мои слова пронизаны ядом и вызовом, на который парень незамедлительно отвечает.       — Неужели так хочется? — раздражённо замечает парень и подходит ко мне ближе.       — А может и хочется, тогда что? — я бросаю ему вызов и жду ответа, и только потом понимаю, что я сказала, но уже поздно.       Парень гаденько ухмыляется и сокращает между нами расстояние до минимума. Я не успеваю его оттолкнуть, как он накрывает мои губы своими. Его губы сухие и потрескавшиеся, на них вкус мятной жвачки. Он осторожно проводит своим языком по моей нижней губе, а потом вбирает её полностью и начинает посасывать. Я замираю от неожиданности, но когда он пытается разомкнуть мои губы, я пытаюсь его оттолкнуть. Получается плохо. Он намного сильнее меня и поэтому он толкает меня назад, чтобы я облокотилась на парту. Мне не сбежать. Парень давит на мой подбородок, и я приоткрываю рот. Он сразу проскальзывает своим языком внутрь и начинает танцевать не понятный мне танец с моим. От такой наглости я забываю сопротивляться. Морозов чувствует, что я сдаюсь, и обнимает меня за талию, притягивая к себе ближе. Когда кислорода начинает не хватать, он отстраняется от меня и, взяв свою сумку, которую он кинул на пол, парень выходит из класса. А я продолжаю смотреть перед собой, всё ещё не веря, что это правда.

***

      Непонимание всегда пугало меня. Если я не знала чего ожидать от ситуации, то у меня начиналась паника, переходящая в истерику. Меня трусило, я становилась нервной, могла ходить по собственной комнате из стороны в сторону, у меня всё валилось из рук. Сконцентрировать на чём-то внимание не получалось, страх и беспорядочные мысли поглощали меня, и, чаще всего, вытаскивало меня из этого состояния разбитая ненароком кружка или приобретённый синяк. Тогда я отвлекалась и на минуту забывала обо всех проблемах, а потом собиралась на улицу, брала свой специальный рюкзак со всем необходимым и шла по уже знакомой мне дороге на заброшенную стройку. Там я успокаивалась, занимаясь любимым делом. Рисовала. В такие моменты в голову мне лезло все, что моей душе угодно, и я не чуралась это изображать. На стройке у меня было личное место, одна единственная большая стена, которую я делила с незнакомцем. И надо заметить, этим уличным художником я восхищалась. Его работы меня завораживали, он был настоящим профессионалом. Приходя к этой стене в одно и то же время, я никогда не заставала таинственного художника на месте, а вот новая работа всегда говорила о себе свежей краской. Караулить незнакомца мне не хотелось, ведь мне нравилась эта таинственность, в этом случае даже любопытство не играло важной роли.       Так было и сегодня. Поцелуй Морозова выбил меня из привычной колеи. Я не видела парня неделю, и этого мне хватило, чтобы осознать: первое — это был мой первый поцелуй и второе — я, кажется, начинаю сохнуть по Морозову. По-другому объяснить то, что я постоянно ищу его в толпе, я не могу. Что, прислушиваясь к сплетням, случайно слыша фамилию Макса, прислушиваюсь ещё сильнее и боюсь услышать что-то, что повергнет меня в шок. Другого объяснения у меня нет.       Сегодня я пришла на место не в своё время, а чуть раньше. Я не думала, что сделав именно так, наконец, смогу познакомиться с таинственным художником. Он стоял ко мне спиной с баллончиком краски в руках. Весь в чёрном. На голове была чёрная бандана с черепами, чёрный мешковатый спортивный костюм и пара баллончиков у стены рядом с рюкзаком, который кажется мне смутно знакомым. Но я не придала этому значения и продолжила наблюдать за незнакомцем. Сегодня он рисовал ворона. Художник опустился на корточки и продолжил своё занятие. Он взял баллончик с краской и начал… расписываться. Незнакомец уже закончил свой рисунок и, наверное, сейчас уйдёт. Что мне делать? Эта таинственность мне нравится, но сейчас я хочу узнать, кто же этот таинственный художник и в тоже время я не могу сдвинуться с места.        Незнакомец откладывает баллончик с краской в сторону и выпрямляется во весь рост. Он смотрит на дело рук своих и попутно снимает перчатки, в которых работал, чтобы не запачкать руки. После этого собирает свои вещи и закидывает рюкзак себе на плечо, поворачивается и смотрит на меня в упор. Не может быть. Это злая шутка, так не бывает. Нет.       — Ну скажи что-нибудь, — незнакомец весело усмехается и кладёт одну руку себе в карман, а второй придерживает портфель на своём плече.       Я не могу даже слова сказать от ступора. Я не верю в это. Просто не хочу верить. Человек, чьим творчеством я восхищалась, оказался… моим школьным врагом.       — Морозов? — собственный голос показался мне комариным писком.       — Морозов, — довольно протянул парень и стал наблюдать за моими дальнейшими действиями.       Я сжала свои кулаки покрепче и опустила портфель с баллончиками краски на землю. Медленно подошла к улыбающемуся парню и залепила ему звонкую пощечину.       — Ненавижу, — я злилась.       Именно из-за этого человека в школе я потратила кучу своих нервов, а здесь был единственный человек, который мне может быть нравился, а Морозов и сюда влез, всё испортил, испоганил. Так умеет только он.       — Я, конечно, ожидал, что ты разозлишься, но чтоб настолько, — потирая свою щеку, заметил парень.       — Ты! — я ткнула Морозова в грудь и зашипела: — Почему ты всегда портишь мою жизнь, почему?       Я кричала что-то ещё про загубленные нервы, про то, что такими темпами я скоро стану психопаткой и про то, что я ненавижу его и желаю свернуть ему шею.       — Ты мне даже психопаткой нравишься, — тихо изрек парень, молча вынося все мои удары. Я замерла.       — Что? — мои руки безвольно упали вдоль тела, и я ошарашено смотрела на парня.       — Ты меня слышала, — спокойно произнёс парень.       — Это бред, — у меня вырвался истерический смех.       — Это правда, — Морозов стоял на том же месте и не двигался с места, в то время как я металась из стороны в сторону. У меня снова начиналась истерика.       Почему я всегда попадаю в такие передряги? Почему мне никогда не везёт, почему? Один раз в жизни мне понравился хоть один мальчик, и пусть я ничего о нем не знала, пусть ни разу не видела его лица, но он мне нравился. А это оказался Морозов, человек, которого я терпеть не могу, которого мне хочется придушить при первой же встрече. Почему?       Я шумно вздохнула и села на портфель. Мне хотелось завыть от безысходности, но вместо этого я просто заплакала. Третий раз за всю свою жизнь. Первый, когда разодрала себе коленку в пять лет, а какой-то мальчик посмеялся надо мной. С тех пор я стараюсь не плакать из-за ссадин или ушибов. Второй, когда в 3 классе первый раз подралась с Морозовым и поклялась себе никогда не плакать из-за него. И третий, сегодня, когда я нарушила свою клятву и сейчас плачу из-за Морозова. Чьи-то руки гладят меня по спине, а потом бережно обнимают. Я не сопротивляюсь, потому что у меня уже просто нет сил. Я выпотрошена морально. Парень придвигается ко мне ближе, и я кладу свою голову ему на грудь.       — Прости, — его голос тихий и насквозь пропитан виной.       — Уйди, пожалуйста, — шепчу совсем тихо-тихо, что еле слышу саму себя.       — Я не могу, — его голос тоже тихий, а объятия крепкие.       — Можешь, — упрямо возражаю и вопреки свои словам зарываюсь носом в его толстовку. Она пахнет лаймом и краской. Наверное, у него такой одеколон.       — Но ты ведь этого не хочешь, — парень продолжает обнимать меня, не отпуская от себя ни на миллиметр.       — Я запуталась, — честно признаюсь ему и чувствую, как он невесомо касается моей макушки своими губами.       Мы оба молчим. Сейчас каждый думает о своём. Я, о том, что за последнее время стала привязываться к этому парню, и что мне уже не так легко его ненавидеть, а он, а я не знаю, о чем он думает. И, наверное, никогда не узнаю, да и не хочу. Его мысли, это его мысли и лезть в них, я не хочу, да и не имею права.       — Уля, — он тихо зовёт меня, и я поднимаю на него взгляд. — Давай попробуем встречаться.       Я слышу в его голосе надежду и невольно понимаю, что больше не смогу без этого человека. Он настолько въелся мне под кожу, что вывести его оттуда уже невозможно, да и я не хочу.       — Давай, — говорю это тихо-тихо, словно боясь, что он рассмеется. Но он лишь счастливо улыбается и чмокает меня в губы.       Может это ошибка, может у нас ничего не получится, но я знаю, что завтра выйдя из своего подъезда, я увижу Максима Морозова, который будет ждать меня, чтобы вместе пойти в школу. Я знаю, что завтра половина школы будет в шоке от этой новости, но мне плевать. Я хочу попробовать.