(не) моя девочка пиздец

      Всё переплетено, море нитей, но! потяни за нить — за ней потянется клубок: Дэдшот тянет, рискуя быть обнаруженным, обезоруженным, обнажённым; тянет, будто того бесконечного белого кролика из бездонного дна за полями сжившей со свету пару-тройку хозяев, хозяек, образин и обезьянок шляпы, будто пули из патоки симбиоза крови, бубонной чумы и осколков безмолвных шрапнелей, глотая с иракской вязью дешёвых лекарств из немытых стаканов асбест, бетонное крошево и горчащую в горле пыль; Дэдшот тянет и тянет, не отдавая мисс Уоллер концов и отчёта в действиях, и от этого только хуже: слушай, не справилась ли бы ты сама? 1. Если Харли — та самая нить, за которую нужно тянуть, тогда Дэдшот — бесстыжая аллюзия спящей красавице из тех сказок, которые на ночь читает дочке: веретёна взбираются в рёбра, протыкают ошибками Копперфильдов кусок мяса, гоняющий кровь из пустого в порожнее (во мне только свинец, непомерная воля жить и любовь к тебе, моя дорогая (игрушка Джокера)), веретёна аукаются утренней болью в глотке и синяками в плечах из отдач и прикладов; и если Харли — та самая нить, за которую нужно тянуть, то Джокер — нещадно ржавое, забитое под завязку холерой, чахоткой и малярией веретено: Харли вьётся плющом вокруг его рук, ножей, шеи и живота, не боясь распороть себе брюхо или сломать пару косточек — пускай срастётся потом (как попало). И Харли любит Джокера, бессовестно, безотчётно, безвольно, позволяя ему оставлять за щеками шрамы, рисовать издевательства в скулы и растить в себе серые ландыши — в черепках с глины засохшей крови, с грязи под рыжими обожжёнными дёснами; Дэдшоту хватит одного взгляда на Джокера, чтобы заболели пульпитами зубы и загноились белёсые шрамы под кожей, а Харли — хоть бы что: рвётся вверх уголками губ, теребит ноготками ошейник и забавно топорщит нос в ответ на вопросы о прошлой ночи. Дэдшот долго смотрит на её ловко расчёсанный пополам (как топором, как по шраму) затылок, думая, какой плохой матерью она была бы его малютке, и даже, забывшись, секундно хочет спасти от Джокера; Харли льёт ему рюмку рома, улыбается пуще прежнего и молча просит не помогать: милый, пускай не срастается вовсе (всё равно я могу с тобой целоваться). Когда Харли в очередной раз любуется розовато-фиолетовым (сладким от гнили) узором из ссадин на левобережных венах (всё остальное — вода для цветов, каша с кровью и месиво из костей), Дэдшот понимает, что ему суждено тут помереть еретиком: из всех знакомых Харли он один ненавидит Джокера; Джокер не любит его одного: мог бы целиться поточнее, верно? 2. За то короткое время, что Харли навзрыд ревёт у него на плече, утираясь лоскутным сатином, подаренным дочерью в феврале (с вышитым жёлтыми нитками беззащитным «папочка» — крошка, ты всё поймёшь потом), о том, что её мистер Джей нашёл себе другую, совсем забыв о своей непутёвой девочке, Дэдшот успевает подумать о ней, как думал — ночами, в шестнадцать — о тонких струнах своей бесхитростно детской скрипки: в особенности о той, что он дёргал злостнее прочих, а она всё держалась, скуля расстроенной какофонией в буграх мозолей на выжженных плетьми, поводьями и горячей смолой линиях его судьбы, сострадания и лютых снов о прошедшей весне, — и больше этой самой мысли в нём нет ничего, что хотелось бы выдрать из кожи с хворостом сухожилий, забрать себе, выдать за собственную печаль; ничего с Дэдшота не возьмёшь, а Харли и так не взяла бы, Харли сама за последнее рубище глотку ему сгрызёт (забирай, кому говорят — хочешь, чтоб я смотрел?): Харли сама по себе — когда не мажет чернилами щёки и терракотовое кладбище пуль у Дэдшота на груди (чёрное с чёрным — из нас будет хороший плюс). Потом Харли пачкает тушью с сахаром пудры все белые сетки, полотна, текстильные салфетки у Дэдшота дома, решив остаться на пару ночей (Пудинг всё равно не заметит, верно?), и Дэдшот сдерживает мозг (только сердце — никак), Дэдшот выше держит нос (только сердцем в бегах), боясь потонуть в прогнивших досках забытой квартиры, не вынырнуть из хлопот недобитых гвоздей, черепов, черепиц и всего бытового дерьма на изнанке залатанной порохом жизни. Через час или два Харли выходит из пены любовницей самого Боттичелли, нагая и чистая, только тотально безучастная, сточенная китайским фарфором, кукольная, взбитая оловянными венчиками до своей уродливой красоты, и Дэдшот едва не срывается с места — сдирать со стен алебастровый жемчуг кафеля, оставляя под ним штукатурку: всего в худощавых, седых отпечатках плеч (белое с белым — хороший из тебя выйдет минус). Когда Харли кусает его за шею, обнимая молочными пальцами спину, Дэдшот понимает, что доигрался (предан анафеме и фатально потерян), — хана тебе, старый дурак, вот и вся твоя эпитафия. 3. Он старается жить настоящим: если долго глядеть назад — схватишь пулю в завитую полукругом холку, если не смыкать глаз от царапин неровным краем горизонта — получишь в спину всё, чем в жизни дорожил: с десяток дамасских кинжалов, литр густой тёмной охры свинца, свистящие серебристые цепи и чёрный пластик дешёвых затворов; Дэдшот думает о свистоплясках в Средневековье — хочет взяться за лук и стрелы, но потом вспоминает о тетиве: так он назвал бы Харли. Он бы рвал её беспощадней многих, с лихвой, переламывал надвое у самых перламутровых бёдер, разрезал в мясо фаланги пальцев неосторожностью молодых и страстью старых; кажется, будто сожмёшь чуть сильнее — и малютке конец, загубил ты её (без потрохов — постарался Джокер), но вот снова белая шейка, сангиновое пятно на губах и живая зелёная плесень, повилика в оленьем взгляде, будто вся Харли — из одного только конского волоса, будто плела её в детстве не мать — ткачиха или швея: не сдерёшь с тисовой корки спины, как бы ни старался, — ты мой, а я не твоя, запомнил? Дэдшот знает её давно (она убила с ним больше калек из Готэма, чем любит стирать в кровь запястья со своим милым Пудингом), но каждый раз хочет выть от сплетённого с вечерами вдвоём цейтнота; Дэдшот зовёт её девочкой-бомбой, о себе вспоминая потом, как во весь год — кроме победного дня — сорок пятый, предпочитая взлетать от её улыбок под самый купол (мы в цирке уродов, ты не забыла?) и в воздух — беззлобным пеплом от Хиросимы и Нагасаки; Дэдшот учит её стрелять, задыхаясь ландышевым мороком у неё глубоко в красном горле и незаметно обняв за зефирные плечи, а она только смеётся: знаешь, как будет рад мой милый Пудинг? Он знает. Как знает и то, что Харли подаст ему сотню новых пуль и всегда будет за спиной, но сотню новых Харли (или хотя бы одну) господь ему не подаст. Хочет не знать — особенно в те моменты, когда Харли, розовощёкая и смешливая, орёт во всю свою девичью глотку, объявляя себя королевой всех готэмских казино, неоновых вывесок и оружейных со сладким бензином вместо железа в дулах, а он берёт её на руки, как в самый первый раз, поправляет так и норовящие слезть по локти края грязно-белой кофты, и поёт ей свистящие колыбельные (так очевидно, что хочется спать): о ней — о ребёнке холодного фронта (с камнем, где обычно орган с аортой) и первозданного хаоса — будь у тебя подмётки, Джокер бы в них не годился (ты его, а он (не только) твой, понимаешь, милая?).       Всё переплетено — само собою, чёрт-те с чем, наискосок: Дэдшот ненавидит кисло-сладкие ремейки личного сиропа от кашля — «Бойцовского клуба», но любит Харли (она оставляет в нём больше борозд, чем от оспы, и много весёлой и злой обречённости — у него даже нет воли быть непокорным); Харли любит Джокера (он оставляет в ней всё, что попадётся под руку, и обещает быть её Клайдом — она пойдёт с ним на край света и так: с пустыми винтовками за спиной и без пустых обещаний), а Джокер — Джокер не любит вконец поломанные игрушки; Дэдшот готов умолять его и без вязкой муки в дёснах и серебряных игл в пальцах: ты отдашь мне её (только то, что останется), когда надоест играть?