Чешуя

Следующим утром Чайка торжественно объявил, что время пришло. По оборвавшимся на полуслове, словно их обрубили топором, разговорам и хищным ухмылкам, заигравшим на лицах команды, Кристофер понял, что то, что он сейчас услышит, ему не понравится, но продолжил как ни в чем не бывало возиться с завтраком, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимый вид. Он снова плохо спал, и заниматься даже таким простым и привычным делом как чистка рыбы, ему было невероятно трудно, тупой нож то и дело соскальзывал по склизкой чешуе, норовя вонзиться в его руку и все никак не желая положить конец тресковой жизни. Мысли лениво перетекали одна в другую, не успевая оформиться во что-то конкретное, но все они, в общем-то, были об одном и том же. Вслед за заявлением Чайки повисла тишина, и Кристофер внезапно обратил внимание на то, как дрожит нож в его добела сжатом кулаке. Замешательство длилось всего секунду, но в представлении юноши оно тянулось целую вечность, на протяжении которой он видел лишь свою дрожащую руку и нож, занесенный над рыбьей головой, и когда замешательству пришел конец, обрушившись на Кристофера лавиной радостного гвалта, он вдруг осознал, насколько близок к сумасшествию. Он смотрел на нож в своей руке и явственно видел, как вонзает его в глотки окружающих его людей, одного за другим. Кристофер знал, как устроены люди, он от корки до корки прочитал толстенный анатомический справочник с невероятно реалистичными иллюстрациями, он знал, где у людей сонная артерия и то, что если ее перерезать — смерть не будет мгновенной. Кристофер смотрел на дрожащий нож, занесенный над головой очередной рыбешки, но так и не приведший в исполнение вынесенный ей смертный приговор, и видел, как из-под его руки фонтаном хлещет ярко-алая кровь, заливая собой все вокруг. Кристофер чувствовал на себе ее тепло, чувствовал, как тяжелеет его одежда, пропитываясь ею. Он видел, как кровь бежит по расщелинам в скалах и, стекая к кромке воды, смешивается с нею, образуя красивые кляксы, похожие на цветки георгинов, вроде тех, что выращивала в их саду фрау Эльза. К реальности его вернул ощутимый удар чей-то тяжелой руки, пришедшийся промеж лопаток. Кристофер не стал оборачиваться и искать, кому он обязан своим возвращением в материальный мир: все вокруг были слишком увлечены охватившим их энтузиазмом, а он приложил так много усилий, чтобы приучить команду не обращать на него внимания, что удар, скорее всего, был не более чем проявлением эмоций. Единственным, кто не разделял всеобщей радости помимо Кристофера, был, как ни странно, Чайка. Его взгляд был прикован к неподвижно застывшему в руке юноши ножу (едва ли он мог видеть, как дрожат его руки, с того расстояния, которое разделяло их), и когда Кристофер перехватил его взгляд, у него по спине пробежал холодок. Чайка все знает, внезапно осознал он. Чайка знает, куда он уходит, как только наступает ночь. Чайка знает, почему он почти не спит и кому посвящены все его мысли. Кристофер видел, как стремительно мрачнело лицо Чайки с каждой секундой, что они смотрели друг другу в глаза, словно тот и вправду читал его мысли. Из последних сил Кристофер старался не позволить имени Деро прозвучать в его мыслях, ему казалось, что если Чайка прочтет и его тоже, случится что-то страшное. Внезапно Чайка скривился, словно в приступе какой-то резкой боли (или что-то в мыслях Кристофера вызвало у него отвращение?), что-то пробормотал себе под нос (юноша не мог прочитать по губам, что именно он сказал, но был уверен, что это было ругательство) и уверенно направился в его сторону. Кристофер низко опустил голову, возвращаясь к созерцанию ножа и уже давно переставшей трепыхаться рыбешки, изо всех сил стараясь притвориться, что никого безмолвного диалога между ним и Чайкой не было и быть не могло.  — Я вижу, ты нашел себе дело по душе, — сказал Чайка, остановившись перед ним, так, что у Кристофера не осталось ни единого шанса продолжить делать вид, что он не при делах. — Ты неплохо справляешься с потрошением рыбы, и я думаю, мы можем найти лучшее применение твоим талантам.  — К-какое? — только и мог произнести Кристофер, титаническим усилием воли заставив себя поднять глаза на говорящего.  — Собирайся. Поплывешь со мной на баркас. Пришло время, наконец, заняться тем, ради чего мы здесь. Интонация, с которой произнес Чайка свою реплику, ясно давала понять, что ни возражения, ни вежливый отказ приняты не будут. Чайке здесь подчинялись все, быстро и беспрекословно. Пока еще не осознавая, что скрывается под туманным «тем, ради чего мы здесь» и что из этого следует, Кристофер прибег к единственной имеющейся у него возможности избежать исполнения чайкиной воли.  — Но завтрак еще не готов…  — Ничего, Курт закончит за тебя, зря он что ли всю жизнь провел в камбузе? Курт! Курт лениво отделился от кучки празднующих радостную весть бутылкой рома моряков и смерил Кристофера взглядом, полным ненависти и презрения, а после того, как Чайка лаконично ввел его в курс дела, не дождавшись приглашения выхватил из рук юноши нож и рыбу и грубо спихнул его с насиженного теплого камня.  — Надолго мы уплываем? — как бы между прочим спросил Кристофер, поднимаясь на ноги и изо всех сил стараясь скрыть обиду.  — Как пойдет, — буркнул Чайка, ловко сворачивая самокрутку. — Глядишь — понравится, вообще возвращаться не захочешь… Курт гоготнул, будто Чайка сказал что-то невероятно смешное, но после того, как тот смерил его хмурым взглядом, тут же замолк и занялся рыбой. Кристофер поплелся собирать свои немногочисленные вещи в пропахший пещерной сыростью мешок. «Происхождение видов» Дарвина — гордость и главная ценность его книжной коллекции — все никак не желало помещаться вместе с кое-как запихнутой внутрь мешка кучей одежды, когда кто-то схватил его за руку.  — Эй, — это был Юрген. — Может оставишь мне книгу? Там тебе будет не до чтения.  — Ладно, — согласился Кристофер, все равно уже утратив надежду справиться с темпераментным трудом по естествознанию. — Береги ее.  — Конечно, — кивнул Юрген, и тут до Кристофера наконец дошел смысл происходящего. Чайка везет его на баркас, туда, куда все эти дни отвозили пойманных ундин, для того, чтобы убить их. Но не это пугало Кристофера в первую очередь. Деро. Деро будет ждать его ночью, а Кристофер не сможет прийти. Он в это время будет отнимать жизни у его сородичей. От охватившего его отчаяния Кристофер был готов расплакаться. Теперь, когда ему наконец удалось убедить Деро в том, что в их ночных встречах нет ничего противоестественного и потенциально опасного, когда ему наконец удалось уговорить его перестать избегать этих встреч, когда он уверен, что Деро будет ждать его, он не придет. И у него нет ни единой возможности предупредить его об этом. За доли секунды живое воображение Кристофера нарисовало картину того, как Деро полночи будет тщетно ожидать его в холодной пустой пещере, бессмысленно подвергая себя смертельной опасности, как совсем недавно ждал его Кристофер. Видимо, его мысли нашли отражение на его лице, потому что Юрген вдруг участливо потрепал его по плечу и сказал:  — Не унывай, приятель, все через это проходят. Ты привыкнешь. Кристофер впился глазами в лицо Юргена. Юрген, в отличие от остальных, всегда относился к нему доброжелательно. Юрген играл с ним в шахматы. Юрген подбадривал его. Кристофер знал, что встреться они при других обстоятельствах, едва ли у них нашлось бы что-то общее, но здесь Юрген стал для него неким подобием друга. Однако Кристофер не знал, может ли он доверять ему, и если да — то насколько. Но прежде чем он решил, что более рискованно — позволить Деро подвергнуть себя опасности, приплыв на сорвавшееся свидание, после чего он, вероятно, больше никогда не захочет его видеть, или безосновательно довериться Юргену и попросить его о крайне интимной услуге, Чайка нетерпеливо махнул ему рукой, и Кристоферу пришлось уйти. Когда он вышел из пещеры и подошел к пришвартованным шлюпкам, оказалось, что он не единственный, кто составляет компанию Чайке. С ними отправлялись еще трое: долговязый и жилистый Фриц, тучный и вечно потеющий Густав и густоволосый блондин Хельмут. Всем троим едва ли было по тридцать, Кристофер обратил внимание на то, они были одними из тех, чья радость чайкиному объявлению была наиболее бурной. Несмотря на то, что общее положение дел производило на него крайне удручающее впечатление, Кристофер был рад тому, что ему не придется находиться с Чайкой один на один. Чайка вызывал в нем смешанные чувства. С одной стороны, в нем чувствовался немалый ум и способность испытывать чувства (что, Кристофер заметил, было вообще редкими качествами в этой компании), однако слепая ненависть, которую демонстрировал Чайка по отношению к ундинам, сводила на нет все его достоинства. Кристофер часто думал о том, что как-то сказал ему Юрген насчет Чайки, о том, почему он так жесток и полон ненависти. В конце своих размышлений на эту тему он всегда приходил к одному и тому же выводу: человек, потерявший единственного сына, имеет право обозлиться на мир. Однако одного Кристофер никак не мог понять — зачем он продолжает из года в год тревожить свою рану? Не проще ли оставить прошлое в прошлом? На предложение Кристофера сесть на весла Чайка ответил отказом и взял роль гребца на себя. Расположившиеся на корме Фриц, Хельмут и Густав обменялись между собой парой коротких фраз, посмеялись и замолкли. Кристофер сделал вид, что не понимает, что они смеются над ним, и уселся на нос. Лодка, повинуясь уверенным рукам Чайки, рваными движениями отдалялась от берега. Кристофер с грустью провожал взглядом удаляющийся остров и ставшую уже родной пещеру с уютным огоньком костра. Зря, наверное, он не попросил Юргена об одолжении. Юрген не был похож на остальных, он бы все понял. В спину подул холодный, ничем более не сдерживаемый морской ветер, закрыв лицо юноши густой копной кудрей. Чайка вдруг, всего на пару мгновений оставив весла, затушил пальцами недокуренную папиросу, бережно убрал ее в нагрудный карман и прокашлялся. Кристофер с надеждой подумал, что он хочет дать какие-то инструкции, неизвестность пугала юношу больше всего, однако Чайка выглядел совершенно невозмутимым, и, наверное, немало бы удивился, если бы Кристофер сказал, что у него есть вопросы. Вместо раздачи советов и напутственных речей Чайка сделал то, чего Кристофер меньше всего от него ожидал. Он запел. Это даже не было пением в полном смысле этого слова, Чайка скорее тихо напевал себе под нос, но, тем не менее, Кристофер отчетливо различал слова даже сквозь свист ветра в ушах.  — Мы ныряли в мертвые воды и мечтали о сверкающем море, ныряли, наивно надеясь, вслед затонувшим мечтам… — пел Чайка. — Пришла пора, море спокойно, не оглядывайся вокруг, боли больше нет… Моя боль утонула там, где уже долгие годы море… Голос у Чайки был низкий и хриплый, видимо, сказывалась его привычка много курить, однако чувствовалось, что он не был обделен талантом. Кристофер подумал, что когда Чайка был моложе, он наверняка хорошо пел.  — Мы одержимо искали жемчуг, прячась от света опускались на глубину и не видели дна… — продолжил он. — Пришла пора, море спокойно, не оглядывайся вокруг, боли больше нет… Моя боль утонула там, где уже долгие годы море обнимает небо… Чайка все пел и пел, и никто не решался его прервать, хотя Кристофер видел, как Фриц, Хельмут и Густав обмениваются насмешливыми взглядами. Слова песни плавно переходили в длинные вокализы, во время которых юноша окончательно утвердился в мысли, что Чайка был невероятно одаренным певцом. Но больше, чем то, что Чайка поет, и даже больше чем то, как он поет, Кристофера поражало то, о чем он поет. Каждое слово песни и то, как произносил его Чайка, было буквально пропитано болью.  — Ты хорошо поешь, Чайка, — выдавил из себя Кристофер, когда тот замолчал и последний слог его песни взлетел к небесам, которые обнимало море.  — В молодости я пел лучше, — буркнул Чайка. — Но это все баловство. Вот у моего сына, да, у него был настоящий талант. Кристофер кивнул, хотя Чайка сидел к нему спиной и не мог этого видеть. Кажется, он начинал понимать, за что Чайка получил свое прозвище. Его голос был таким же пронзительным и душераздирающим, как и у этих птиц.  — Эта песня о твоем сыне, да? — решился спросить он. Чайка долго молчал, низко склонив голову. В какой-то момент Кристофер подумал, что он злится, и уже собрался попросить прощения за бестактный вопрос, пока Чайка, чего доброго, не вышвырнул его из лодки.  — Да, — наконец ответил тот. — Она о нем. Я сочинил ее после его смерти*. Кристофер замолчал. Чайка был уже вторым существом с красивым голосом и сочиняющим песни, с кем он познакомился в этом путешествии. Совпадение казалось слишком поразительным, чтобы быть просто совпадением.  — Как его звали? — обмерев, прошептал Кристофер, надеясь, что попутный ветер донесет до ушей Чайки его вопрос. Произнести его громче он просто не мог. «Если Чайка сейчас назовет имя Деро, я умру прямо здесь», — думал юноша. Но Чайка ответил, что его сына звали Штефан и что Кристофера это в любом случае не касается. А еще он сказал, что они приплыли. Всю дорогу от пещеры до баркаса юноша был так увлечен происходящим, что даже забыл, куда и с какой целью они плывут. Однако то, что открылось его взору, когда он вслед за всеми спустился в трюм, быстро вернуло его к реальности, чему он, признаться честно, был совсем не рад, в отличие от Фрица, Густава и Хельмута. Когда Кристофер увидел, что творилось в трюме, он едва сумел подавить в себе желание закричать от ужаса. Ундин там было не меньше двух десятков, и все они выглядели в той или иной степени едва живыми. В воздухе стояла невообразимая смесь запахов портящейся рыбы и экскрементов. Некоторые при появлении людей пытались отползти и спрятаться, на что Фриц и его компания реагировали приступами хохота и ударами сапог по ничем не защищенным ребрам пленных. Другие оставались неподвижны, лишь смотрели на вошедших полными ненависти взглядами. Третьи их появление и вовсе оставили без внимания, Кристофер не был уверен, что они еще живы. К числу последних относился и тот самый ундин, который был пойман в единственный день, когда Кристофер был в рейде, юноша сразу узнал его. Он был одним из тех, что выглядели хуже всего: побледневшая, даже как будто истончившаяся кожа обтягивала их скелеты, сквозь нее просвечивали паутины синих вен, а в спутавшихся засаленных волосах застряли комки пыли, рыбьи кости и прочий валяющийся на полу мусор.  — Мы не даем им еды и воды несколько дней, чтобы они достаточно ослабли и не шибко сопротивлялись, — раздался рядом голос Чайки, и кто-то дружески похлопал Кристофера по плечу, наверное, он же. Столь очевидная жестокость отозвалась внутри юноши волной едва сдерживаемого гнева. Позже, вспоминая чувства, которые он испытал, впервые так близко подойдя к тому, что на самом деле представляла из себя охота на ундин, Кристофер не мог сдержать усмешки. Первое впечатление было ужасным, но оно не шло ни в какое сравнение с тем, что последовало далее. Чайка приказал тщательно осмотреть каждого пленного и тех, кто уже «двинул кони», вышвырнуть за борт. К своему несчастью живы оказались все. После этого Чайка самолично выбрал из них одного по каким-то ему одному известным критериям и, выгнав Фрица и компанию на палубу, приступил к обучению Кристофера ремеслу — так он это назвал. Кристофер назвал бы это убийством с особой жестокостью. Приговоренного ундина, еще пытающегося оказывать слабое сопротивление, Чайка ловко привязал к столу, тому самому, за которым еще недавно Кристофер и команда вместе обедали.  — Важно, чтобы эта тварь оставалась в сознании до конца, — сухо пояснил он. — Как только он откинется, его чешуя померкнет, и никто ее у тебя не купит. Кристофер отказывался верить своим ушам. Чайка предлагал ему сдирать кожу с еще живого существа? К такому он не был готов. Охота на ундин сама по себе выглядела варварским и противоестественным процессом, но это было уже слишком! Это было слишком даже для таких ублюдков, какими были все эти люди. Это было слишком даже для человека, на протяжении четверти века мстящего за смерть сына. Внезапно все в голове Кристофера встало на свои места. Чайка просто сумасшедший. Он свихнулся от своего горя и заразил этим всю команду.  — Если тварь потеряет сознание, а они это делают постоянно, мы используем вот это, — невозмутимо продолжил Чайка, оставаясь абсолютно равнодушным к переживаниям Кристофера, и продемонстрировал ему небольшой стеклянный пузырек. В нос юноши ударил резкий запах нашатыря. — Все понятно? Кристоферу ничего не было понятно, но Чайку его ответ очевидно не интересовал. Он спросил, не хочет ли Кристофер попробовать сам или же сначала посмотрит, как это делается. Кристофер хотел обратно на остров, в пещеру, возиться с утра до ночи с костром и рыбой, а по ночам украдкой встречаться с Деро, а еще лучше — домой, как можно дальше от этого ада. Он уже был готов плыть обратно на материк на шлюпке, лишь бы не иметь к этому кошмару больше никакого отношения, и только мысли о Деро уберегали его от этого. Ничего, думал Кристофер, когда они увидятся в следующий раз, они что-нибудь придумают. Они смогут найти способ остаться вместе, не будучи причастными к этому ужаснейшему из всех существующих явлений. Дальше был ад. Кристофер видел, как блеснул в тусклом свете фонаря нож в руке Чайки, он видел, как скапливается на полу возле стола багровая лужица крови и вслед за раскачивающимся на волнах судном растекается по всей комнате, но хуже всего были крики — невообразимые вопли медленно и мучительно погибающего существа. Иногда они резко обрывались, и каждый раз юноша надеялся, что все закончилось, но Чайка глухо матерился сквозь зубы, доставал свой пузырек, и спустя мгновение все начиналось сначала. Кристофер был уверен, что эти крики будут звучать в его голове до конца жизни. Когда все совсем закончилось (юноша не мог сказать, сколько именно прошло времени), он понял, что сидит на полу у стены, изо всех сил зажимая ладонями уши. Что-то теплое, мягкое и липкое упало на него сверху. Он открыл глаза и на этот раз не смог сдержать вопль ужаса. Это была кожа, только что снятая кожа, еще теплая и с окровавленными кусочками жира на внутренней стороне. Кристофер брезгливо отбросил от себя эту дрянь и поднял глаза. Лучше бы он этого не делал. Чайка никогда не смотрел на него презрительно, до этих пор. Он достал из кармана недокуренную папиросу, прикурил от болтающегося под низким потолком фонаря и выдохнул струю едкого дыма — все это без единого слова, только насмешливый взгляд прищуренных глаз. Кристофер, в отличие от него, сказать мог много чего, но смотреть в глаза Чайке было невыносимо. Однако то, что находилось за его спиной, было еще хуже, чем презрение во взгляде того, к кому ты еще совсем недавно проникался сочувствием и симпатией. Одного беглого взгляда на обезображенную плоть, утративший божеский вид кусок кровоточащего мяса, оказалось достаточно для того, чтобы испытать то, что с ним еще никогда прежде не случалось. Спустя мгновение Кристофер был на палубе. Под радостные аплодисменты Фрица, Хельмута и Густава, перевесившись наполовину через фальшборт, он извергал в Северное море то, что успел съесть на завтрак. ___ * Чайка безбожно врет, эту песню я украла у группы Letzte Instanz («Wo das Meer…»)