Городок исторических личностей

      — Герр Фрейд? — аккуратно спросила я у миловидного пожилого человека в коричневом кардигане.       — Он самый. Вы, должно быть, Варя, — Зигмунд вежливо улыбнулся. — Какой рассудок предпочитаете? Мужской? Женский?       — На ваш выбор, — меня слегка мутило с такого вопроса.       — Подберу достойный, — отозвался психотерапевт. — Вы понимаете, куда мы идём?       — Д-да, — неуверенно ответила я.       — Это крайне опасные места. Не отходите от меня, оденьтесь неброско, но дорого, и не упоминайте о том, кто вы. Если спросят, назовитесь Идой Штайн, моей пациенткой. Не светите телефоном и подарком многоуважаемого Максима, не поймут. На все вопросы отвечать односложно, притворяться дурочкой по максимуму. Вопросы задавать только Исии-сан, он наиболее безопасен как собеседник. Если удастся, поведу вас за кулисы. С господами-работниками не говорить, внимания не обращать. Ни с кем не общаться, даже с фрау Браун. И ради всего святого, будьте благоразумны, — произнёс Фрейд.       — Х-хорошо-хорошо, — мелко закивала я, боясь шевельнуться.       — Так как мы говорим по-русски, нас могут услышать. К вам подойдёт один человек, Скуратов. Или же сам Грозный. Отказывайтесь от всего, что предлагают. В крайнем случае, изобразите припадок. И дома, то есть здесь, о нашем маленьком путешествии не упоминайте. И господину революционеру скажите об этом. Вам, как официальному лицу, такие места посещать негоже, — продолжал напутствовать меня австриец. — Будьте готовы к шести. Так как контакт со своеобразным пригородом давно потерян, мы поедем на моём авто, которое, к сожалению неспособно ехать быстро. Вы всё поняли?       — Конечно, — кивнула я. — Сегодня в шесть здесь же.       — Верно. И будьте бдительны. Мне, к несчастью, пришлось заранее сказать, что я буду не один. За мной могут установить слежку. А следовательно, и за вами. Конечно, организация Вильгельма и Жана-Поля Марата принесла огромную пользу и дала положительный эффект, так что оттуда к нам опасаются заглядывать, но слуги Грозного могут и не побояться тяжелой руки Норманна*, — предупредил Зигмунд. — Что ж, до встречи. Идите побыстрее и не оглядывайтесь. Не медлите. До свидания.       Ровно в шесть я стояла в парке на том самом месте и нервно мяла край синего бархатного платья, найденного на складе магазина. Моя прическа «под сороковые» мне жутко мешалась, но для такого дела можно было и потерпеть. Послышался шорох шагов по гравию, застучала тросточка. Ко мне подошёл Зигмунд, оглядел меня, одобрительно кивнул и подал мне руку. Мы дошли до его старенького, видавшего виды Фордика, сели и медленно-медленно поехали за город. Чем ближе к небезопасным районам, тем меньше становилось фонарей. Мы заехали в какой-то темный проулок, Фрейд припарковался, тихо ругаясь про себя, и мы пошли к театру.       Здание театра мне не понравилось. Было оно мрачное и нескладное, да ещё и какое-то зловещее. Люди у входа смотрели на нас затравленно и покорно, двигались как-то странно и, как по мне, были похожи на сумасшедших. Нам навстречу вышел усатый мужчина в японской форме, оглядел меня, цокнул языком, принял от Фрейда две колбы с именами на этикетках и кивком велел следовать за ним.       Мы разместились на последнем ряду, недалеко от какого-то странного человека в римской тоге, не снимавшего золотой маски. Он все время истерично смеялся и тыкал пальцем на снующих по сцене людей. Усатый мужчина с минуту раздавал им указания, затем поднялся к нам и сел рядом.       — Заинтересовались «брёвнами»? — безразлично и нагловато спросил он.       — «Брёвнами»? — пискнула я.       — Ага. Тупые, как брёвна, и двигаются, как брёвна, — он разразился громогласным смехом, от которого мне стало совсем не по себе.       А тем временем началось представление ну точно, как в небезызвестном произведении Булгакова. Принесли трон, и Гитлер сел на него, положив ногу на ногу.       — Начните-ка с книги, — велел он Гиммлеру и Герингу. Те подчинились и какое-то время гоняли по воздуху страницы из Гитлеровской автобиографии. Мне же хотелось сбежать из этого жуткого места. Тут Геринг вдруг принялся заглатывать листы, отчего мне стало совсем уж плохо. А потом случилось страшное. Одному из несчастных безумцев (я отказывалась называть их «брёвнами») просто оторвали голову. Я вскрикнула. Японец снова засмеялся, впереди зашептались. Какой народ тут собрался… Боже мой, зачем я сюда пришла?       — Не пропустите самое интересное, — раздался над ухом голос Исии, японского генерала и моего жуткого соседа. Я с сомнением глянула на сцену. От увиденного меня передернуло. Гитлер мановением руки приделал голову обратно. Меня явственно начало подташнивать.       — Пойдёмте в фойе, — предложил Зигмунд. — вы увидели достаточно.       Внизу было прохладно и хоть сколько-то светло. Мы сели у большого окна. Я тщетно пыталась успокоиться. Меня всю трясло, я едва держась в сознании. В ушах стоял смех проклятого генерала.       — А вы кто, боярыня? — я подняла взгляд и увидела перед собой Грозного.       — Ich verstehe nicht… — залепетала я, тщетно пытаясь вспомнить те крохи немецкого, которые я когда-то знала. Хорошо, что его в зале не было, а то бы мой маленький спектакль не прокатил.       — Чего-чего? — Иван наклонился. Я молча грохнулась прямо на руки недоумевающему австрийцу и затихла.       — Припадочная, — буркнул царь и пошёл своей дорогой.       Машину мы оставили в паре кварталов, так что или было не близко. Когда мы отошли так далеко, что огней театра стало не видно, нас окружили какие-то ребята, говорившее по-немецки.       — Кто такие? — с акцентом спросил один из них.       — Не подумал бы, что Гитлергюнд появится так поздно. — пробормотал Зигмунд.       — Отошли! — звонко сказали несколько голосов сзади. — По домам давайте! Ишь чего, гостей пугаете. Даму вон нервируете. Прочь!       Круг распался, и вскоре мы оказались в полной безопасности.       — Кто вы? — я не видела в темноте ровным счётом ничего.       — Мы пионеры. С Советской семнадцатого года, — отозвались молодцы.       — Спасибо вам! — искренне поблагодарила я.       — Рады стараться! — они замаршировали куда-то по своим делам, а мы короткими перебежками двинулись к родному Фордику.       Дома меня с рук на руки передали Максиму. Тот охал, ахал, прижимал меня к себе и клялся, что никогда больше никуда в опасность меня не отпустит. Видно было, что он нервничал и ждал. Он целовал меня, обнимал, зарывался носом в мои волосы и шептал какие-то нежности по-французски. Когда мы легли спать, я крепко обняла его и положила голову ему на плечо. Он поуютнее укрыл меня одеялом и прижал к себе. С моим Максимилианом мне было нестрашно.

***

      — Наполеон, готовь музыку, — а вот и моя любимая сцена с рабочими (и колхозниками).       — Уже, — нехорошо улыбнулся Бонапарт.       — Саш, твой выход, — на мои слова Александр Павлович выглянул из-за кулис и подмигнул мне, за что словил от Робеспьера возмущенный взгляд.       Французский император нажал на кнопку «пуск». Саша, ничего не подозревая, подиумной походкой пошёл на сцену. И тут раздались первые слова известной песни «Pretty woman» из не менее известного фильма, виденного Сашей не далее, чем вчера, как раз по наводке Бонапарта. Александр позеленел, остановился и сменил курс, Титаником двинувшись на Наполеона. Тот, не теряя ни секунды, исчез за занавесом.       — Да вы издеваетесь! — завизжал Романов под наш громкий ржач.