Хорошие люди

Малыш, будь простым, будь настоящим человеком — © “Simple man” by Lynyrd Skynyrd

1. Когда Джеймс Новак появляется в их приюте, Дину только-только исполняется девять. Он вредный и заносчивый мальчишка, который пинает других под зад и дергает девчонок за косички. Он носится с младшим братом Сэмми так, будто сам его родил, но в то же время терпеть не может, когда его называют нянькой. Впрочем, нянькой его называют недолго: Дин просто пару-тройку раз ломает своим обидчикам нос, и тогда те послушно затыкаются и признают его абсолютное главенство. Словом, Дин Винчестер — тот еще мелкий гаденыш и задницы надирает просто мастерски для своих неполных десяти. В их приюте, по правде говоря, много негодяев. Чего только стоит Кроули МакЛауд, ворующий у воспитательниц и помогающий жить местной наркоторговой системе. Или Аластар Хейердал, жестокий парнишка из старшей группы, избивающий своих жертв до кровавых слез. Или змеюка Аббадон, девушка, которая выживает благодаря тому, что спит с заместителем директора. Джеймс Новак — странный и высокомерный. Все в нем так и кричит, что чувствует он себя потомком какого-нибудь древнего королевского рода. Когда ему показывают комнату отдыха, с несколькими компьютерами, стеллажами книг и игрушками для самых младших, он смотрит на все это равнодушно и возвышенно. На самом деле их холл выглядит убого: все здесь обставлено бедно и скупо, и Дин уверен, что типа вроде Новака, по виду только-только оторванного от мамкиной юбки, это не сильно впечатлит. Собственно, так и оказывается: Новак смотрит на все убранство и них самих, кучку болтающих в углу парней с украденным из супермаркета порножурналом, так, будто заглядывает под сапог — проверить прилипшую грязь. И хоть Лоуренсский приют имени святого архангела Михаила и правда по виду настоящее дерьмо, мелкий сукин сын вроде Новака не имеет никакого права так показушно демонстрировать свое пренебрежение. — Эй, придурок! — не заставляет себя ждать Дин. Это первая фраза, которую он произносит, когда видит его шагах в десяти от себя, его — Джейми Новака, маленького сопливого Джимми с взглядом престарелого английского лорда, который задницу подтирает банкнотами по сто баксов. — Че уставился? Новак отводит взгляд с тихим хмыком. Конечно, быть может, хмык этот Дину только слышится, но у него внутри все кипит и готово взорваться. Он бы с радостью подошел к этому говнюку и залепил затрещину прямо с ходу, но миссис Харвелл смотрит на него совершенно красноречиво, и тогда Дин только фыркает. — Мистер Винчестер, — говорит Эллен Харвелл, смерив его хмурым взглядом. — Не могли бы вы заткнуться? Иначе я помою вам язык с мылом. Дин ей не отвечает — пожалуй, Эллен единственная, кого он и правда уважает во всем этом гадюшнике. Но это ЕГО гадюшник, и если маминькому говнюку здесь чего-то не нравится, он может выметываться вон. — Ну и лощеный же хмырь, — комментирует сидящий рядом, по правую руку, Кроули, стреляя глазами в сторону молчаливого мальчишки, не сказавшего еще ни единого слова. — Надо бы ему зад начистить. Так, для профилактики. — Точно, — соглашается с ним Ред, и на тонких губах его расплывается кровожадная ухмылка. Дин же не говорит ничего; он смотрит на выражения лиц своих приятелей, и руки начинают мелко подрагивать в предвкушении. Костяшки его пальцев никогда не успевают зажить окончательно — он всегда разбивает их. Дину только девять, но дерется он так яростно и обиженно, будто оппонент лично превратил его жизнь в сущий ад. На самом деле в сущий ад его и Сэмми жизнь превратил чокнутый поджигатель, пять лет назад спаливший их дом на окраине города вместе с двумя спящими там родителями. Дина и Сэма спасло лишь то, что они тогда находились под опекой дедушки и бабушки — гостили у них вниз по улице — но и те вскоре по очереди отправились на тот свет, так что Дина и Сэма отправили в приют. Их никто никогда не пытался усыновить, потому что они шли в комплекте. Но вот за этим придурком Новаком, Дин уверен, сбежится весь Лоуренс. И он, конечно, совершенно ему не завидует: он не хочет в семью — черт знает, какие педофилы и маньяки им с Сэмми там могут попасться. И им вдвоем очень даже хорошо в приюте святого Михаила, и он уверен, что они пробудут тут до совершеннолетия, а потом куда-нибудь уедут; купят машину и будут ездить по стране, пока от дорог и шума мотора не начнет тошнить. А затем они купят дом, где-нибудь, где тепло, но не сухо — в Луизиане, Калифорнии, Джорджии или Флориде — и будут жить вместе до самой старости. И никто им больше не нужен. Проходит около двух дней, на протяжении которых Новак не отсвечивает и трется в основном с преподавателями, будто защищаясь в магическом поле их надзора. Однако на третий день Дин выходит во двор после занятий с профессором Миллз и видит, как лощеный хмырь пристает к его брату, сидящему с книгой на скрипучих качелях. Нет, не то чтобы Сэмми выглядит недовольным, а этот Новак — грубым, но Дина почему-то невозможно злит их возможное общение. Ведь именно из-за таких как этот Новак, которого между собой парни их группы уже окрестили Хмыреныш, страдают обычные малые вроде Дина и Сэма. И, наполненный до краев этим чувством кипящего гнева, Дин буквально подлетает к качелям, чтобы с разбегу толкнуть Новака в плечо — да так, что тот валится набок и падает идеально выглаженной рубашкой на землю. — Какого хрена ты тут трешься? — выплевывает Дин. Новак поднимается, на глазах у него — ни тени влаги (хотя Дин надеется, что тот позорно расплачется), и невозмутимо отряхивает одежду. — Просто решил поговорить с Сэмом, — спокойно отзывается Хмыреныш. Он провоцирует — Дин уверен — ведь обычно именно так поступают хмыреныши вроде него: делают вид, что ничего не происходит, и своим холодным взглядом выводят из себя еще больше. Новак выглядит слишком возвышенным и далеким даже для своих десяти лет. У Дина складывается ощущение, что ему на самом деле тридцать, и он — просто чокнутый карлик, но все это, конечно же, чушь. Когда Хмыреныш протягивает руку, словно действительно верит, что Дин ее пожмет, Дин не выдерживает и толкает его еще сильнее, и тот вновь падает, да так, что проезжается щекой по песку. — Ты что делаешь? — вскрикивает Сэмми, хватая Дина за руку. Он ниже Дина, и совсем не сильнее его, так что ему не удается остановить грозно надвигающегося брата, прежде чем тот пинает Новака в колено. — Дин! — Еще раз пристанешь к моему братишке, — рычит Дин, исполненный непонятной необузданной яростью, — я тебя закопаю, кретин! — Справедливости ради, стоит сказать, — находит в себе наглости Хмыреныш, поднимаясь на ноги и держась за оцарапанную щеку, — я не приставал к твоему брату. — Ах ты чертов ублюдок! — Дина вдруг так сильно выбешивает его напускная хладнокровность и сдержанная вежливость, что хочется мигом расшибить ему лицо. Дин дергается, но Сэм удерживает его, изо всех сил вцепившись в запястье и упершись ногами в землю. Хмыреныш смотрит на Дина спокойным взглядом, будто ему совершенно плевать на все происходящее. Наверное, так оно и есть. 2. Дин знает, что поступает, скорее всего, глупо, и совершенно не так, как должен поступать мужчина, но Новак приводит его в гнев одним своим видом: на занятиях, во дворе, в комнате отдыха, где беспрестанно читает все книги, что подвернутся под руку. Дин ненавидит его высокомерие — то, как он смотрит, сразу, одним своим видом говоря, какие они все вокруг кучки дерьма. Дин мечтает разбить ему нос и выбить парочку зубов. Новака вообще не любят в их приюте: как минимум раз в день его избивают, и Дин подозревает, что это все проделки компашки Кроули, но Хмыреныш, тем не менее, никому ничего не рассказывает и продолжает упорно делать вид, что просто неудачно падает с лестницы каждый хренов раз, даже если у него синяки на все лицо и одежда порвана. Упасть так невозможно, однако Новак не говорит, кто его постоянно лупит, поэтому ни Харвелл, ни Миллз ничего не могут сделать. Дина злит его наигранное мученичество, и в то же время Дин чувствует себя настоящим козлом, когда вновь и вновь слушает от Кроули, как они недавно хорошенько отпинали чертова Хмыреныша. Апогеем ненависти к себе для Дина становится один из октябрьских вечеров, когда он проходит мимо качелей, на которых обычно сидят младшие (минут двадцать назад их завели в дом — поднялся сильный ветер), и видит, как МакЛауд и вся его преступная шайка пинают Хмыреныша ногами, валяющегося под раскидистым толстым дубом. В темноте плохо видно, но Дин уверен, что у того уже разбито в кровь лицо; он стоит на месте, не зная, что должен сделать: помочь или присоединиться. Ему хочется убежать внутрь, сесть куда-нибудь в угол и пару-тройку раз сыграть в тетрис; но ноги прирастают к земле, так что Дин не может пошевелиться. Он чувствует себя гаденышем, и это странно, что ему стыдно — ведь он и есть гаденыш. Но когда Хмыреныш смотрит на него, будто в темноте способен заглянуть ему прямо в лицо и все прочитать, Дину становится трудно вздохнуть. Тогда-то Дин и срывается с места: он бежит что есть силы, пока не оказывается в пустой комнате на шесть кроватей и забирается под одеяло, будто ему только пять годиков, но правда в том, что ему уже целых девять. Он хочет стать мужчиной, хочет быть достойным человеком — как хотел папа, он помнит, он знает, папа хотел бы именно этого — и разве такое отношение к мальчишке, который ни разу даже не взглянул дурно в его сторону, делает его хорошим? Дин думает, что нет. На следующий день он решает пойти к директору Ширли и все ему рассказать, он уверен, что Новак и так уже доложил обо всем — о том, что на этот раз был свидетель. Однако в кафетерии, куда Дин приходит на завтрак, чересчур тихо, МакЛауд и остальные со сбитыми костяшками восседают на своих местах, будто короли, и Дин понимает, что проклятый Хмыреныш ничего никому так и не сказал. На ланче Дин идет во двор и сидит в одиночестве на скамейке, наблюдая за тем, как Сэмми старается общаться с парнишкой по имени Энди. Сэм не особо общителен, как и сам Дин, зато очень вежливый и умный, так что людям он правда нравится. И, конечно, Новак к Сэмми не приставал, но Дин так злится на него, что сил терпеть никаких нет. — Почему ты с ними общаешься? — говорит голос позади, и Дин резко оборачивается. Он узнает этот голос — голос запомнился сразу же — и, стоит ему увидеть Новака, он тут же хмурится и отворачивается. — Чего тебе тут надо? — бросает он, всем своим видом показывая, как ему противно даже поворачиваться к Новаку. — И о чем это ты вообще? — Я про Кроули и остальных, — поясняет доходчиво Новак, присаживаясь рядом и смотря на Дина своими большими умными глазищами, и Дину хочется тут же ему вдарить, но он сдерживается, решая дослушать. — Зачем ты водишься с ними? Ты же хороший человек. Дин, уже готовый мерзко осклабиться и уйти, так и застывает с приоткрытым ртом. Он смотрит на Новака во все глаза: черные волосы, как у вороненка, глаза в пол-лица, нос-клювик с ссадиной на переносице, розовые губы, нижняя из которых разбита, высокие скулы. Сам он невысокий — примерно одинакового с Дином роста — и худощавый, и у Дина чувство, будто они видятся впервые. Новак смотрит на него с чистой искренностью, и Дину хочется провалиться под землю. — С чего это ты взял, сопляк? — говорит Дин, изо всех сил стараясь напустить на себя крайнюю степень воинственности. Ничего не выходит: Новака она не впечатляет, так что остается лишь хмурить брови и поджимать губы. — Я видел, как ты заботишься о Сэме, — будто по секрету сообщает Хмыреныш. У Дина холодок бежит по коже — он поверить не может, что кто-то вообще мог посчитать его хорошим. Он ведь гаденыш и негодяй. Он бьет мелких и дразнит девчонок. Такого мальчишку, как Дин, никогда не отнесут в категорию «славных малых». — Жаль, что ты хочешь, чтобы другие люди думали, что ты плохой. Дин смотрит на него во все глаза. Он хочет сказать что-то — целую тираду о том, какой Новак пронырный вредный Хмыреныш, и жизнь Дина его совсем не касается, откуда ему вообще что-то знать про жизнь Дина? Но вместо этого он только подскакивает и рычит на него, и ноздри его носа, обсыпанного веснушками, вздымаются, словно у хищника: — Это способ не умереть, тупой придурок! С этими словами Дин исчезает, а затем долгое-долгое время спрашивает себя, зачем вообще сказал это. 3. Дин знает, что МакЛауд собирается устроить Новаку темную этой ночью и затем запереть его в ванной комнате до утра. Это знание лежит на его сердце мертвым грузом — должен ли он предупредить или нет? Когда он видит, как Новак переодевается в пижаму с темными тонкими полосками и ложится спать, в нем будто жужжит рой насекомых. Ему хочется подскочить и все Новаку рассказать, но он не может, ведь как тогда ему прожить здесь, ему и Сэму? Если не будешь достаточно грозным, чтобы люди боялись тебя, вскоре найдется кто-нибудь, кого будешь бояться ты. И по примеру того же Хмыреныша, Дин понимает, что нужно сразу обозначать свою позицию, нужно делать все, чтобы тебя не посчитали говнюком или слабаком. И если Дин поможет Новаку, стало быть, он слабак? Поэтому он молча делает вид, что спит, когда слышит шуршание за спиной, маты и сдавленные крики, заглушенные подушкой. Он вцепляется в простынь изо всех сил, когда парни тащат Новака, завернутого в одеяло с головой, в ванную и бросают на выложенный синей плиткой ледяной пол. Дин слышит звук шагов, затем — барабанную дробь в закрытую дверцу, но он немо лежит и просто слушает. Наутро ему страшно, что Новак больше не будет считать его хорошим. Эта мысль настигает Дина перед завтраком и не уходит до самого сна, когда он вновь лежит лицом к стене, будто ничего и не произошло прошлой ночью. Ему страшно, что Новак подумает, будто он и правда плохой. Поэтому, когда он в следующий раз видит, как Новака бьют из-за карманных часов, прежде все время висящих на его шее, он не может больше стоять и молчать. Он подлетает к Кроули и с силой — какая только сила может быть у девятилетнего парнишки — бьет того по лицу. Выходит больно, так, что Кроули, меньше и слабее него, заваливается на спину и тут же хватается за саднящую скулу. — Какого черта ты делаешь, Винчестер? — рычит МакЛауд, а остальные ребята стоят в полном молчании, в шоке переводя взгляд с Дина на Кроули и обратно. — Оставьте Хмыреныша, — говорит ровным голосом Дин. — Или я надеру ваши задницы. Первую секунду они все молчат. Потом Кроули поднимается, и они все начинают драться. Они катаются вопящими клубками по всему двору, бросаются друг на друга, и в конце концов Кроули и его дружки победителями возвышаются над Дином и Новаком. Кроули в последний раз пинает Дина куда-то в район плеча и бросает неряшливо: — Подумай в следующий раз получше, Винчестер, — а затем они все уходят, оставляя Новака и Дина под дубом, избитых и едва способных пошевелиться. Дин чувствует себя размазанным, но когда Новак помогает ему сесть, это чувство немного притупляется. Они молчат какое-то время, а затем Дин негромко бурчит: — Ты правда, ну... — он кусает губу. — Правда думаешь, что я хороший? Новак поворачивает к нему голову. И улыбается: — Конечно, Дин. 4. Они очень неожиданно становятся друзьями. Это происходит так естественно, ведь они просто дети, которые решают болтаться вместе. На самом деле Хмыреныша зовут Джеймс Кастиэль Новак, а Дин и Сэм называют его Касом, и пару месяцев назад его родители и трое братьев погибли в автокатастрофе. Кас учит их обоих играть в шахматы и шашки, а Дин его — в покер; они неразлучны, почти всегда и везде вместе, и получают по морде тоже исключительно дуэтом. Они защищают друг друга, и спустя год Дин подумывает, что в их будущей с Сэмом машине точно нужно будет освободить еще одно третье место. Они становятся семьей. Их зовут «троицей», «придурками» и «кретинами». Дин и Кас перебираются в другую спальню, к еще трем ребятам, чтобы быть подальше от шайки Кроули, который их обоих ненавидит и постоянно старается нагадить. Дин злится на него лишь первое время, а затем вдруг вспоминает, что и сам таким был: трусом, способ не умереть которого — это защищаться еще до нападения. Он вдруг понял, что все ребята в приюте играли в одну и ту же игру: избей до того, как избили тебя; задень до того, как задели тебя; унизь, пока не унизили тебя. Кажись грозным и жестоким, когда боишься. Дин жил так, пока не встретил человека, который, вместо того, чтобы драться, пытался понять; который назвал Дина — того самого мальчишку, пинающего кого-то, кто сел завязать шнурки, и скорее из вреда, чем интереса, задирающего девчачьи юбчонки — хорошим. 5. Спустя годы, долгие и незаметные одновременно, они сидят молодыми мужчинами на той же самой скамейке, болтают ногами в воздухе и едят мороженое. Им по двадцать три, Сэмми поступил в Стэнфордский университет месяц назад, а Дин с Касом решили посмотреть Восточное побережье и заехали навестить свой старенький приют. Черная Шевроле Импала, выкупленная у одного доброго старика из "Автомастерской Сингера", где Дин работал последние два года, переливается бликами на ярком солнце. Когда молчание затягивается, Дин вдруг говорит Касу: — Помнишь, — он сжимает рожок в пальцах, опускает глаза на свой малиновый шарик и негромко продолжает: — Помнишь, когда ты только появился, я цеплялся к тебе? Все старался задеть побольнее. — Помню, Дин, — с осуждением говорит Кас — и осуждение не из-за того, что Дин делал, а из-за того, что Дин вспоминает об этом. — Все в прошлом. — Знаю, Кас, просто... — он прикусывает губу и все так же тихо бормочет: — Я никогда не говорил, но я тогда, знаешь, так завидовал тебе, — наконец сознается Дин; уши, щеки, кончик носа — все алеет в смущении и стыде. Кас непонимающе изгибает бровь. — Просто, ну, ты был таким собранным. Таким, будто тебя совсем не бросили черти куда одного. Знаешь, когда я очутился здесь, первые месяца три я не мог ни с кем говорить, щемился по углам, как животное. А ты пришел с таким видом, будто совсем не боялся, а я боялся каждую секунду, и тогда я просто завидовал тому, какой ты бесстрашный, — тараторит он, а сам опускает взгляд все ниже и ниже. Ему стыдно повернуться и посмотреть Касу в глаза, и он может расслабить напряженные каменные плечи лишь когда чувствует поглаживающее касание чужой ладони к своей спине. — Все нормально, Дин, — уверяет спокойно Кас. — Я на самом деле боялся. Мне было страшно постоянно. Я чувствовал себя слабым, но я так не хотел, чтобы это узнали все. Дин фыркает и утирает нос, хотя вовсе не плакал. — Не узнали, — усмехается он. — Я думал, ты не боялся. Я... — Там все боялись, Дин, — ласково улыбается ему Кас. — Каждую секунду. Я до сих пор временами боюсь. Но, знаешь, именно поэтому я так счастлив, что встретил тебя и Сэма. Ведь вместе нам уже не так уж и страшно, да? Дин ничего больше не говорит. Все, что он когда-либо хотел сказать Касу — «спасибо тебе», «я дорожу тобой», «ты мой друг», «ты нужен мне», «я благодарен тебе», «я люблю тебя» — он давным-давно сказал. Так что он просто откусывает подтаявшее мороженое и согласно говорит: — Точно, старик. И он правда совсем-совсем не боится.