После пепла +150

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
D.Gray-man

Основные персонажи:
Аллен Уолкер (Рэд), Юу Канда
Пэйринг:
Аллен/Канда
Рейтинг:
R
Жанры:
Hurt/comfort, AU
Предупреждения:
OOC
Размер:
Мини, 10 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающе» от Белый рыцарь
«За надежду...» от Joujou
«за жизнь в каждом слове.» от Счастье.
Описание:
Продолжая тему пост-канона. Море, боль в старых шрамах и обнаглевшие лотосы.

Посвящение:
Тайчо, потому что это родилось из-за того-самого ночного разговора.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Продолжение "После пламени", рекомендую ознакомиться, ибо сеттинг, первый год после войны и прочие детали.
https://ficbook.net/readfic/4636165

Keaton Henson - You
28 августа 2016, 21:38
Аллен привозит с собой из Каира запах солнца, жар раскаленного песка и пакет ароматных фиников, при виде которых Канда брезгливо морщит нос, не намереваясь даже пробовать гостинец, и демонстративно протягивает сморщенный сухофрукт собаке. Тим — хороший мальчик, заслужил шмоток говяжьей вырезки — добросовестно игнорирует предложенное угощение, предпочитая начать вылизывать ладонь Канды. Аллен издает звук, отдаленно напоминающий нечто среднее между фырканьем и смешком.

— Скажи, как так получается, что время идет, а ты так и остаешься большой задницей с омерзительным характером?

Канда с напускным равнодушием пожимает плечами и крутит в руках помятый и чуть подгнивший в дороге мандарин. Мандарин пахнет специями и южным солнцем — совсем как Аллен.

— Люблю постоянство и стабильность, знаешь ли.
— Или просто любишь быть неблагодарной скотиной? — хмыкает в ответ Аллен.

Канда смотрит на его загорелое лицо и задумчиво щурит глаза, мысленно решая, дать в челюсть или не дать, и в итоге останавливается на третьем варианте — начинает чистить мандарин, продолжая методично игнорировать присутствие Аллена на расстоянии вытянутой руки от себя.

— Может, скажешь, в чем проблема?
— Проблема?
— Да, проблема. Меня не было три месяца, а ты ведешь себя, как самый последний мудак на свете.
— Ну, можешь уехать еще на три месяца, чтобы найти мудака получше.

Канда расправляется с кожурой и отправляет мандарин в рот. Кисло. Пес, оскорбленный предательским отсутствием хозяйского внимания, переключается на Аллена и обиженно скулит, тычась мокрым теплым носом ему в ладонь. Сперва Аллен хмурится и даже пытается подобрать правильные слова для достаточно убедительного ответа — Канда успел научиться различать эмоциональные оттенки морщин, что залегают у него между бровей, пока Аллен думает — а потом он хлопает глазами, что-то в своей голове решая и определяя, и пялится на Канду широко распахнутыми глазами. Вид у него при этом на редкость идиотский. Канда прицельно выплевывает косточку мандарина и попадает аккурат Аллену в лоб.

— Дошло наконец, да?

Пару лет назад Канда не то что бы спокойно жевал мандарин — он бы вообще не жевал мандарин, он бы засунул этот мандарин Аллену в глотку и попытался бы оным же мандарином его и придушить. Время научило Канду не тратить энергию понапрасну, а еще оно научило его, что доводить Аллена до ручки молчаливым издевательским равнодушием гораздо эффективнее. И приятнее, если уж зашел разговор.

Впрочем, мину Аллен держит хорошо — годы тренировок, как никак. Даже хватает наглости поднять руки в примирительно-извиняющемся жесте.

— Ладно, понял, я плохой и был не прав. И знаешь, я бы написал, но ты достаточно убедительно дал понять перед моим отъездом, как искреннее надеешься на то, что мой лайнер затонет по пути.

— Ты просто болван, Уолкер. Каким болваном был, таким и остался, — злобно огрызается Канда и резким движением вгоняет нож в столешницу — Аллен едва успевает отдернуть ладонь, — За три месяца мог хотя бы жалкую записку прислать. Чтобы я не сидел здесь, как курица-наседка, и не перебирал в голове, какой вариант наиболее правдоподобен — что тебя загреб Лувеллье и пустил на опыты для будущих поколений, что хренов Неа вернулся с того света и уволок твою тушу на другой конец планеты, или что тебя за долги Кросса прирезали в какой-нибудь загаженной подворотне.

Канда прикусывает язык слишком поздно. Аллен с минуту смотрит на него, а потом тяжело и как-то неправильно нежно вздыхает.

— Знаешь, Канда, сперва я хотел сказать, что фраза «Я буду по тебе скучать» очень простая и ее совсем не сложно произнести, но потом вспомнил, что ты за десять лет так и не научился произносить еще более простое «Аллен», так что…

— Уолкер, — угрожающе цедит Канда и вновь тянется к ножу. Аллен хмыкает, а потом в глазах у него загораются те самые огоньки, которые Канда так старательно и честно презирает до самой глубины своей изодранной и без того души. В который раз с того момента, как Аллен завалился в дом с чемоданом и треклятыми финиками, Канда жалеет, что Муген остался в спальне — если не порезать, так хоть рукоятью по затылку мог бы приложить.

— Какого?..

Когда ладони Аллена касаются его рук, Канда раздраженно прищелкивает языком и дергается, но не отталкивает. Аллен, посмеиваясь, обнимает его за плечи, уткнувшись носом в изгиб плеча. Канда закатывает глаза.

— Прости. Я не думал, что для тебя это настолько важно.
— Как так получается, что время идет, а ты так и остаешься безмозглым гороховым стручком? — сварливо цедит он, но все же обнимает в ответ, не без удовольствия стискивая руки с такой силой, что у Аллена угрожающе хрустят ребра.

Аллен пахнет древними богами и Красным морем, а еще — теплым серым снегом, скрипучими половицами и невысказанными словами.

***

Война — как растянувшийся до самого горизонта состав. Выплюнул пассажиров из пропахшего порохом и кровью вагона, швырнул в спину нагруженные ноющими шрамами и зарубцевавшимися воспоминаниями чемоданы, да так и оставил сидеть на перроне и смотреть, как тянутся мимо бесконечной вереницей серые ржавые вагоны. Ни зайти снова, ни сойти, когда единственное, что остается — это слушать заунывный скрежет колес о рельсы. Это как без конца повторяющийся сон, уже порядком надоевший Канде — после стольких-то лет.

Канде двадцать шесть, у него жесткая линия челюсти и крепкие плечи, а еще — ночи в холодном поту, дрожащие в ознобе пальцы, жгучие боли в крестообразных шрамах на предплечьях и проклятый чемодан, содержимое которого он бесцеремонно вываливает на Аллена, не спрашивая у того позволения на подобные интимности. Они уже давно не нуждаются в формальностях такого рода, да и что говорить — багаж Канды Аллен тащит за собой еще от самых скал Североамериканского подразделения, и вообще, при особо большом и сильном желании можно сказать, что чемодан у них давным-давно стал общим. «Как у старой семейной четы» — добавляет насмешливо-ехидный внутренний голос, слишком подозрительно похожий на Вайзли, но Канда уже давно выяснил, что голоса в его голове боятся мягкого шепота и тепла чужих рук. Надо бы отдать им должное — со временем они учатся если и не быть менее назойливыми, то хотя бы уважать границы личного пространства, и приходят лишь тогда, когда тишина окружает Канду плотным ватным коконом, сотканным из поросших ряской страхов и прогнивших за годы сожалений.

Нет ничего удивительного в том, что Канда быстро учится ненавидеть тишину. Тишина Канды рассказывает ему голосом Мари о том, как волшебно звучат органы в старых немецких соборах, и мягко улыбается губами Алмы, рисуя в воздухе призрачные соцветия и круглые дыры заполненных черной водой резервуаров. Канда боится тишины, так же, как ребенок боится темноты — призраки прячутся в тишине Канды, словно в тенях, и их теплые улыбки и ласковые голоса выбивают из его горла ночные крики гораздо более громкие, чем фантомное ощущение вспарывающих плоть когтей Чистой силы, пронзающих тело раз за разом.

— Ко мне они тоже приходят, — тихо говорит Аллен однажды вечером. Они сидят на кухне, Аллен играет с собакой, а Канда полирует и без того идеально зеркальное лезвие Мугена, пытаясь сосредоточится на звуке, с которым сталь рассекает теплый вечерний воздух. Канда старается не навешивать ярлыков на их отношения (он вообще не особо-то разбирается в том, как нормальные человеческие отношения должны выглядеть и называться), а посему не уверен, что ему удается правильно передать взглядом все то, что он хочет сказать.

Судя по тому, как Аллен наклоняется, чтобы поцеловать Тима между ушей и спрятать улыбку — все-таки удается.

***

Лотосы, что растут в мире Канды, оказываются на редкость бестактными, потому что уходить они явно не собираются — ни через год после войны, ни даже через пять лет. Негодующие рассуждения Аллена о неуместности лотосов на просторах скандинавского побережья неизменно разбиваются об истинно азиатское цветочное упрямство. Как-то раз Аллен сообщает Канде об этой их с цветами общей черте, а потом сидит всю ночь на кухне, держа под глазом тряпицу со льдом, и Канду нисколько не мучает совесть. Идея угадывать, где конкретно растут в конец обнаглевшие цветы, приходит к Аллену в тот момент, когда Канда, нервно дернув ладонью в попытке смахнуть со стола несуществующий лотос, отправляет на пол тарелку со своим ужином. Должно быть, Канда, раздавленный бессилием собственных попыток избавиться от вечного упрека в том, что он посмел выжить, выглядит до невыносимого жалко, потому что Аллену хватает мозгов схватить разделочный нож для мяса и с преисполненной праведного гнева решительностью испортить столешницу в том месте, откуда Канда пытался смахнуть цветок.

— Здесь?

Это кажется полным бредом, но цветок покорно рассыпается на лепестки. Прежде, чем опуститься на пол, они медленно кружатся в воздухе.

Сперва Канда говорит, что это отборной тупости идиотизм, и ничего глупее Аллен не сможет придумать, даже если очень постарается.
Потом Канда закатывает глаза и начинает подыгрывать.

Призраки прошлого боятся, что их перестанут воспринимать всерьез, и в один из размеренно текущих топленым молоком дней Канда совершенно внезапно для себя понимает вечное стремление одного ушастого Книгочея разрядить напряжение шуткой, какой бы глупой та не была, и в какой бы глубокой заднице они не находились на тот момент. Пожалуй, Аллен может по праву гордиться собой, потому что превратить съезжающую крышу в предмет дурацкой игры до сих пор не додумался даже такой на всю голову пристукнутый кретин, как Лави.

Самое нелепое в данной ситуации — то, что метод действительно работает.

— М-м-м… На полу и на диване?

Они валяются в гостиной, растянувшись на выцветшем ворсистом ковре. За окном субботнее утро, и ленивая нега стелется в воздухе золотистыми пылинками, что пляшут по проливающимся сквозь легкие занавески солнечным лучам. Аллен сыто жмурит глаза и рассеянно водит пальцами по голому бедру Канды, оглядывая комнату в поисках призрачных цветов.

— Нет.
— На полу и на книжных полках?
— Нет.
— Вокруг нас?
— Нет.

Аллен с наигранным огорчением вздыхает и потягивается всем телом, широко зевая. Блаженная пустота в голове просачивается в вены медовым отваром, Канда позволяет Аллену лечь щекой себе на живот и даже запускает пальцы в его отросшие волосы, а когда Аллен мягко касается губами кожи чуть ниже задравшегося края тонкого джемпера, Канда даже не утруждает себя попытками придумать колкий выпад на эту тему. От невесомого прикосновения по коже поднимается легкое и приятное тепло.

— Ладно, я сдаюсь. Где?
Канде откровенно лень разговаривать, и он указывает пальцем.
— Вон там. И три штуки на комоде. Ты опять продул, Уолкер, посуду сегодня моешь ты.
Аллен фыркает.
— Я продул, потому что ты все врешь. Я же не могу проверить, вот ты и пользуешься.
— Я не вру, а ты продул, потому что ты тупица, — ухмыляется Канда и видит сквозь приоткрытые веки, как Аллен украдкой показывает лотосам на комоде средний палец.

В такие моменты Канда особенно четко осознает, почему Аллен занял в его жизни так много места. Лотосы бесспорно капитулируют, а Канда берет с Аллена пример и адресует особо наглеющим неприличные жесты. Это помогает.

***

Сожжение помпезных писем с напоминаниями о годовщинах превращается в ритуал — они даже заводят для этого специальную бочку на заднем дворе. Ватиканским крысам надо отдать должное, потому что мастерством изощренных психологических пыток они не уступают даже Ноям. Как, должно быть, приятно выводить нагромождения торжественных слов и превозносить величие победы в войне, которую ты просидел в уютном и теплом бархатном кресле, под надежной защитой тысячелетних римских стен, сладкозвучных золоченых титулов и нагромождений из трупов всех тех, чьи жизни были принесены в жертву ради этой победы. Несомненно, приятно ежегодно воспевать величие своего подвига и величие веры, что освещала путь к победе во тьме сражений, когда твоя жалкая задница к этим самым сражениям не приблизилась и на сотню миль.

Война — это кровь и грязь, смрад и удушающий дым, пепел, слепляющий ресницы, мокрые от пота и слез, хруст костей под ногами и лишающая возможности дышать боль под ребрами, под тяжестью которой ломается позвоночник, и ничего благородного нет ни в войне, ни в пресловутой проклятой победе. Когда приходит первое письмо, Канда по глупости распечатывает его, не взглянув на сургучный оттиск — а потом отбрасывает от себя, с душой выругавшись, отшатывается от расписанной вензелями гербовой бумаги, брезгливо, как от чумной заразы. Руки у него дрожат от гнева, от ненависти, и от чего-то такого, что отражается в его широко распахнутых глазах тенями заболоченных озер и истлевших костей так ярко, что бездонная синева взметнувшихся исполненной боли яростью морей меркнет.

Это письмо — плевок в лицо, раскаленное масло на свежие рубцы, и почерк, которым оно написано, кажется Канде знакомым до тошноты и кровавой пелены душащей ярости перед глазами. «Счастливы напомнить вам», «отважные воины», «божией милостью», «благородная победа», «благословенные жертвы» — вычурные завитки букв складываются в слова, а потом переплавляются в стальные клешни и тянут из самой глубины, вырывают с мясом память и боль всего того, что так трепетно было спрятано за выстраданными годами забвения. Канда не желает даже прикасаться к этим проклятым чернилам — нет, не чернилам даже, в этих словах их собственная кровь — пока Аллен бегло читает, он шипит сквозь зубы: «Сожги это», и Аллен без лишних слов комкает письмо вместе с конвертом и бросает в раковину, отправляя следом зажженную спичку.

Бумага горит долго и нехотя, плюется искрами и запахом плавящегося сургуча, Канда стискивает зубы и чувствует, как мерзко сворачивается в тугой ком что-то там, в груди, под мясом и костями, в том месте, где белеет на коже уродливый рваный шрам, оставшийся ему на память от исцеляющего заклинания — что-то черное, склизкое и исполненное ненависти. В горле клокочет злоба — ядовитая, горькая, колючая.

— Все бы отдал за парочку акума и возможность натравить их на этих ублюдков. Или Ноев, что еще лучше… Попробовали бы, каково это, скоты благочестивые.

Застывший было Канда вздрагивает от звука голоса Аллена и сперва даже не верит в то, что услышал. А потом видит — или это ему мерещится? — как Аллен резкими, гневливыми движениями стирает с лица алый цвет клоунского грима, а последняя маска — уже порядком истрескавшаяся и облинявшая — сухой пылью крошится в его крепко стиснутой ладони.

Канда внезапно чувствует себя намного лучше. Он ухмыляется.

— Похоже, ты наконец-то избавился от всего этого накладного дерьма. Поздравляю.

Аллен посылает Канду куда подальше, пользуясь витиеватой языковой конструкцией из смеси английского, китайского и шведского, и Канда хохочет.
Они жгут письма из года в год, а однажды Канда мертвецки напивается и пишет на ломаном итальянском богатый нецензурными оборотами ответ. Письмо, к его искреннему и глубочайшему сожалению, через пару месяцев приходит назад.

***

Незаметно для Канды, из Аллена вырастает весьма привлекательный — ладно, чего уж там — красивый молодой мужчина. Он практически равняется с Кандой в росте, у него сильные, закаленные в сражениях руки, ладные черты лица, которые не портит истончившийся с годами алый шрам, и твердый уверенный взгляд человека, который не сломался. В глазах Аллена уже не тоска павших небес, но сила грозовых облаков, что укрывают собой целые континенты. Тощий наивный подросток затерялся где-то там, на пожелтевших от времени страницах летописей Книгочея, вместе с юношеской спесью девятилетнего ребенка из лабораторной теплицы, и теперь Канда все чаще ловит себя на мысли, что после всех этих лет не чувствует досады, ощущая превосходство Аллена, напротив — надежное чужое плечо позади, на которое можно опереться, вселяет в него чувство уверенности.

Еще у Аллена тренированное и гармонично сложенное тело, давно растерявшее остатки подростковой угловатости, мягкие губы и теплые ласковые ладони, а темные шрамы, огибающие левое плечо, складываются в повторяющий отметины Чистой Силы узор. С волос Аллена ручьями стекает соленая вода — солнце садится, они сидят на пустынном пляже в крохотной бухте неподалеку от дома, и Канда, повторяющий пальцами рисунки на чужом плече, забывается под сонные крики чаек и мягкий шелест спокойных сумеречных волн прилива.

— Кто бы мог подумать, что из горохового недомерка вырастет… такое, — невольно вслух и с легким удивлением произносит Канда себе под нос и вскидывает брови, когда Аллен начинает смеяться.

— Знаешь, Канда, комплименты ты делать совершенно не умеешь.
— Придурок, — придает надменное выражение лицу Канда и обращает взгляд к потемневшему морю, — Это не комплимент. Ты действительно был нелепым тощим недомерком.

Аллен лукаво улыбается.

— А теперь, значит, я нравлюсь тебе гораздо больше?
— Глупо было бы отрицать, что морда у тебя стала на порядок смазливее.

Аллен тянется ближе и целует Канду. Губы у него соленые и сухие от морской воды, Канда впускает его язык в свой рот, а потом перехватывает инициативу и опрокидывает Аллена на спину, нависая сверху и садясь к нему на бедра. Поцелуй выходит долгим и тягучим, Аллен придерживает руками тяжелые от воды волосы Канды, а когда ветер становится совсем невыносимо холодным, выдыхает сиплое: «Идем домой».

У Канды кружится голова.

Соль наверняка останется на подушках и простынях, а волосы на утро будут жесткие и сухие, но у Канды не остается сил и желания думать ни о чем другом, кроме как о губах Аллена, обжигающих дыханием его позвоночник, поясницу и бедра; широкие прикосновения влажного языка выбивают воздух из легких, густая челка липнет ко взмокшему лбу, и Канда прячет лихорадочный румянец в подушках.

Обычно — вот как раз в тот момент, когда Аллен входит, медленно заполняя Канду изнутри жаром собственного тела — Канда чувствует, как чугунные монолиты надгробных плит его свободы обрушиваются с плеч, позволяя отпустить цепи хотя бы на время. И это — то, что важно по-настоящему.

Есть вещи, в которых Канда никогда не признается Аллену. Например, в том, как на самом деле безумно он любит это ощущение, когда Аллен глубоко и сильно двигается внутри него, и хмельная сладость горячей наполненности захлестывает его с каждым сильным рывком, опаляя нервные окончания острым и ярким удовольствием. Суть кроется в том, что они никогда не нуждались в словах, чтобы понять друг друга, и когда Канда прогибается до хруста в пояснице и чувственно стонет, подаваясь бедрами навстречу — этого достаточно. Звук собственного имени не причиняет Канде боли, потому что когда Аллен произносит его вот так, сквозь накатывающий приливом оргазм, с дрожащей хрусталем нежностью и сатиновым трепетом, оно звучит до абсурдного правильно и чисто.

Под зажмуренными веками у Канды вспыхивают цветные пятна, и когда ослепляющее наслаждение швыряет его в водоворот красок и чувств, Аллен крепко держит Канду двумя руками, не позволяя утонуть в этом сумасшедшем потоке.

Канда оглядывается назад и внезапно понимает, что руки Аллена были рядом всегда, когда он нуждался в них.

Грозовые тучи обращаются одеялом из пепельных облаков, укутывая истерзанную душу Канды, и серебряные нити дождя уносят с собой боль гноящихся старых ран.

«Спасибо», — тихо произносит Канда, когда Аллен дремлет у него на плече.
Годы научили Канду тому, что некоторые слова должны звучать вслух. То, как Аллен подтягивается выше и зарывается носом в волосы Канды, находя его ладонь и сплетая вместе пальцы, только подтверждают это.

***

— Я люблю виноград?
— Нет, тебя раздражает вычищать косточки.

Аллен кладет налитую спелостью виноградную гроздь обратно на прилавок.

— А что люблю я?
— Клубнику, яблоки и тыкву.

Услышав слово «тыква», Аллен прикрывает глаза и мечтательно улыбается.
— Знаешь, Линк делал просто восхитительный тыквенный пирог.

Аллену до сих пор случается путать свои воспоминания с памятью того, другого. Сперва он отмалчивался. Потом психовал и срывался. Потом получил от Канды хороших вразумляющих тумаков и начал спрашивать. Они с самого начала делили своих демонов на двоих, так что постепенно и это перерастает в еще одну игру — первое время Канда изредка огрызается и отвечает в духе «Хорош тупые вопросы задавать», но со временем находит в себе терпение и неожиданное понимание того, что знает об Аллене куда больше, чем казалось ему самому. На некоторые вопросы он отвечает сам. Ответы на некоторые они ищут вдвоем. Некоторые Аллен разгадывает в одиночку — вырванным на бегу поцелуем или случайным прикосновением к светлому запястью.

— Я пью несладкий чай с молоком?
— Ты пьешь черный чай с лимоном и двумя ложками сахара.

Большая часть сознания его прежнего осталась там, за стеной, но часть из тех осколков, что успели просочиться в оставленную Неа брешь, дрейфуют по рассудку Аллена, словно айсберги, выныривая в темноте и разбивая на осколки его уверенность в цельности собственной личности. В такие моменты Аллен словно теряет себя, застывая меж двух огней — он хватается рукой за спинку стула, его взгляд плывет, становится рассеянным, а на взмокшем лбу залегает глубокая складка — как раз тогда, когда он пытается отделить свою истину от чужой. Аллен спотыкается о свою-чужую память и боится отмеченных алым отблесков не-своего прошлого, боится утонуть и потерять в них нынешнего себя. Канда пытается понять, каково это — натыкаться на мины, заложенные в собственной голове, но каждый раз это заканчивается тем, что он придумывает очередной особо жестокий способ убийства Четырнадцатого, который смог бы применить на практике, если бы Кросс не опередил его.

Очередь Аллена готовить ужин, он находит в шкафу непочатую бутылку и задумчиво крутит ее в руках.
— Я люблю красное вино?
— Из-за Кросса ты презираешь любой алкоголь.

Они возвращаются домой из города вечером вторника, и перед ними сигает в переулок лохматая трехцветная кошка.
— У меня была кошка в детстве?
— У тебя никогда не было кошки. У тебя была собака по имени Аллен, она…
— …Она принадлежала Мане, — жестко заканчивает он за Канду, и Канда осекается.

Тренировка на пляже — Аллен движется уверенно и гладко, умело отражает выпады Канды, а потом вдруг замирает, получает самодельным бокеном в скулу, оседает на песок и задумчиво смотрит на Канду снизу вверх.
— Я влюбился в тебя с первого взгляда?

Канда давится воздухом и надеется, что Аллен не заметит проступившие на шее пунцовые пятна.
— Я-то откуда знаю, болван?!

Аллен хмурится и пару минут о чем-то размышляет, а потом растягивается в довольной ухмылке и поднимается на ноги, как ни в чем не бывало.
— Ах да, вспомнил.
— Ну и когда же? — спрашивает Канда, стараясь заставить голос звучать как более незаинтересованно.
Аллен подхватывает свой бокен и делает стремительный выпад, не переставая ухмыляться.
— Так я тебе и сказал, Канда-тупица.

Аллен вычесывает волосы Канды, пока они сидят возле камина в спальне — Аллен сидит на кровати, а Канда — на полу, привалившись спиной к его ногам. Гребень в руках Аллена двигается осторожно и мягко, от прикосновений чутких пальцев по коже головы проходят легкие волны покалывающего удовольствия, и Канда расслабляется, опираясь на колени Аллена и закрывая глаза.

— Ты терпеть не можешь, когда трогают твои волосы?

Канда фыркает.

— Да, — а потом добавляет, — Когда это делают все, кроме тебя. И Линали.

Аллен тихо посмеивается. С волосами он заканчивает, и Канда даже разочарованно прищелкивает языком, а потом вдруг Аллен обнимает его за шею и утыкается носом в волосы на макушке.

— Знаешь, воспоминания о тебе — практически единственные, в истинности которых я никогда не сомневаюсь, — Канда чувствует кожей его улыбку, — Они вызывают во мне такое непреодолимое желание набить тебе морду, что у меня аж руки дрожат, настолько ты меня бесишь. Вряд ли чужая память способна вызывать такие эмоции, ты согласен?

— Приму это за комплимент, — парирует Канда, нагло ухмыляясь в ответ, а потом Аллен выдает очередную блажь из разряда тех, после которых Канде невыразимо хочется прирезать его во сне.

— Знаешь, если бы мне предложили обменять мои оставшиеся пятнадцать-двадцать лет с невыносимым тобой на сто лет с очаровательной и милой женушкой, я бы выбрал тебя, даже не раздумывая.

На следующее утро за завтраком Аллен говорит, будто ему кажется, что Муген как-то нехорошо на него косит по ночам, и чтобы Канда успокоил свою катану с замашками Джека Потрошителя, иначе она окажется в чулане. Канда в ответ выливает стакан молока прямо Аллену на голову. Понимание того, чем юношество отличается от зрелости, приходит к Канде простыми и очевидными истинами, когда вместо того, чтобы начать мордобой, Аллен спокойно вытирает мокрую голову полотенцем, а мгновением спустя они уже лихорадочно стягивают друг с друга трусы и начинают трахаться прямо на многострадальном кухонном столе.

Голос Вайзли в мозгу Канды звучит особенно ехидно, и он затыкает его тем же языком, на котором общается с лотосами.

***

Иногда Канда просыпается ночью — в предрассветный час, когда воздух напитан упоительной свежестью нетронутой чистоты — и сидит в постели, перебирая в руке старые четки. Семена отполированы тысячами прикосновений до зеркального блеска, Канда ловит в них отсветы первых ализариновых лучей акварельного рассвета и смотрит, как спит Аллен. Во сне он выглядит моложе — черты лица будто смягчаются, и Канда смиряется с тем, что Аллен останется для него пятнадцатилетним сопляком с наивными идеалами даже тогда, когда ему стукнет сорок.

Цветы в горшках, заботливо выхоленные Кандой, разрослись буйно и пышно, и на узком подоконнике — маленькая зеленая роща. В комнате привычно пахнет морем и соленым ветром, а еще — мокрой после купания собачьей шерстью и тыквенным пирогом (Аллену потребовалось полтора года, чтобы научиться его готовить).

Канда вырос, твердо зная, что этот мир не предназначен для такого, как он, и его место — на поле битвы и в укрытом черным с серебром знаменем гробу, там, где и надлежит быть экзорцисту и апостолу Бога. Эта непреложная истина вбивалась ему на подкорку так старательно, что даже спустя десять лет ему кажется, будто он крадет чужую жизнь, и ее вот-вот у него отнимут, бросив лицом в грязь, из которой он некогда выполз, жалкий и ничтожный. Канда пропускает сквозь пальцы лепестки распустившегося на подушке Аллена цветка, а потом надевает первые попавшиеся под руку брюки и рубашку, берет собак и идет к морю.

Он швыряет лотосовый браслет со скал в воду, волны шепчут его имя и выносят пенными шапками на берег нежное: «Живи».

В очередном письме от Линали — десять страниц рассказов, засушенный цветок сакуры, цыганская алая лента для волос и помятая фотография щекастого мальчугана с жизнерадостно рыжей шевелюрой.

Канда живет. Они живут.

Ветер уносит пепел, и сквозь золу прорастают цветы.
Это не лотосы — это белый асфодель.

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.