Мучает один вопрос

Нэнси ни на что такое не жалуется, но она знает совершенно точно — под мою кожу вживлен микрочип, который призван контролировать мои мысли и действия. Я притворяюсь, что не замечаю. Я притворяюсь, что так и надо, когда каждый раз, когда я засыпаю, меня выволакивают из постели и долго куда-то везут в черной машине. Номера у машины такие, с которыми никогда никого не останавливают, если вы понимаете, о чем я. Мне надевают черный мешок на голову и притаскивают в комнату для допросов. В ней зеркальные стены, из-за которых за мной наблюдают десятки жадных глаз сотрудников секретных спецслужб. В ней плохая вентиляция. Я долго сижу в ней один. Никто не придет. Но я знаю, что это не так. Входит отец Хэнка — четыре фута ростом, злобные щелочки прищуренных глаз, армейски-идеальная прическа. — Придурок, — говорит он. — Дебил! Мне определенно светит завершить свою жизнь на электрическом стуле — в прямом эфире, как особо опасному преступнику. Билл с парикмахерскими ножницами и ужасающе жужжащей машинкой для стрижки надвигается на меня. Хэнк замахивается баллоном пропана. Пэгги ехидно раскрывает свой репортерский блокнот. И хором они спрашивают: — Почему твой сын как две капли воды похож на Джона Красного Початка? Парикмахерские ножницы втыкаются в мое горло, баллон с пропаном раскалывает череп. Держась за голову, я сажусь в постели. Пора будить Нэнси и Джозефа, пока он снова не проспал школьный автобус. — Джозеф, хочешь получить десять баксов? — Лучше двадцать. Или тридцать, пап. Я отсчитываю тридцать баксов, вытащенные вчера из сумочки Нэнси. Я знаю, за что плачу.