Нерешенные дела

      Когда Мариза без стука заходит в спальню дочери и застает ее в одной постели с несостоявшейся невесткой Лидией Бранвелл, то застывает в дверях, сжимая ни в чем не виноватую дверную ручку до побелевших костяшек. Поджимает губы, наблюдая, как девушки испуганно прикрываются одеялом. Кроме испуга, в их глазах дерзость со стороны Иззи и вина со стороны Лидии. Мариза чувствует, как у нее нервно дергается веко. И, стиснув зубы, женщина выходит, громко хлопнув дверью. Направляется прочь, протискиваясь мимо приемного сына и сына младшего, которые пытаются нагнать ее по пути в комнату дочери. Знают. Острое ощущение того, что знают все, не оставляет ее ни на мгновение. Как и дикое ощущение дежавю. Женщина обреченно прикрывает глаза, буквально физически ощущая, как институт замирает в ожидании развязки, так же как и когда-то, и его глава стоит на перепутье. Но выбор проигрышный априори, а потому все равно, что выбирать. Зло выдохнув, Мариза запирается в кабинете, чтобы вытащить из мини-бара виски и, наполнив бокал, рухнуть в кресло, прежде чем сделать глоток.       Алкоголь неприятно жжет горло, которое и так саднит от застрявшего в нем крика и болит от невысказанных обид. Так по-примитивному. Плевать. Еще глоток. Теперь можно обмануть себя и сделать вид, что в груди жжет от напитка, а не от боли. Миссис — почти бывшая — Лайтвуд - слишком хороший нефилим. Она умеет пить и совершенно не умеет напиваться. И она редко сожалеет об этом. Вот как сейчас. Усталость наваливается на плечи, и она осушает бокал, чтобы затем, прикрыв глаза, сжимать несчастную стекляшку в пальцах, чтобы попытаться скрыть их дрожь.       Дверь открывается неслышно, бесшумно же визитер проходит в кабинет, прикрывая за собой оную. Шаги тонут в мягком ковре, и еще один бокал опускается на столешницу с едва различимым звоном. Единственный звук, который можно достоверно услышать — то, как виски наполняет бокал. Визитер забирает второй из ослабевших пальцев женщины, — да она и не удерживает особо, — чтобы наполнить и его и вложить обратно в изящную женскую ладонь. Только после пододвигает стул и садится рядом. Маризе не нужно открывать глаз, чтобы понять, кто это, но сидеть с закрытыми глазами не слишком вежливо, даже учитывая обстоятельства. В серых глазах Старквезера горечь напополам с насмешкой. Первый среди знающих, черт его дери! Впрочем, чем еще развлекать себя тому, кому повезло меньше, чем ей или Роберту? И Мариза снисходительно фырчит, устраиваясь в кресле удобнее:       — Ну что? Решил меня утешить и сказать, что мне нужно смириться и расслабиться?       — Что? Нет! Тебе не утешения нужны, а грамотный собутыльник! — усмехнувшись уже в открытую, он слегка бьет бокалом о бокал, призывая выпить, и женщина не видит причин отказывать им обоим в этой блажи.       Они пьют молча и методично. Это действительно попытка напиться, до невменяемости, до забытья, ведь каждый хочет забыть что-то свое. Правда, сама Лайтвуд не совсем уверена, что она хочет забыть именно ситуацию и Изабель, а он хочет забыть о своем проклятье. Но для женщины это не так уж и важно, важнее другое: Ходж — действительно хороший учитель. Возможно, именно благодаря этому, бокал за бокалом, вырабатывая какой-то особый, извращенный ритм, они набираются. Через некоторое время, то ли уже дойдя до кондиции, то ли просто не в силах больше сдерживать себя, женщина выдыхает, отчасти зло и упрекающе:       — Ты же все знал… скотина… Почему не сказал мне?! — Мариза не срывается на крик, нет, скорее на шипение, да и оскорбление против воли срывается с губ, которые она слегка прикусывает, кляня себя в том числе и за это. Чертов алкоголь.       Ходж в ответ лишь смеется и качает головой:       — Это же Иззи! Она не могла не взбунтоваться! Это было слишком очевидно, Мариза, очевиднее даже, чем… — он замолкает, казалось бы, под тяжелым взглядом женщины, но всего лишь для того, чтобы сделать щедрый глоток и добавить тихо, но как-то эмоциональнее, чем следовало бы. — Я думал, что о нем ты точно знаешь! Он же настолько гей, что даже его отмазки по поводу ориентации выглядели слишком по-гейски.       — Боже… — с губ главы института срывается стон отчаяния и, возможно, даже боли, но она быстро запивает его остатками виски и быстро покидает кабинет, чтобы направиться в небольшую комнату отдыха, которая является проходной на пути в ее спальню.       Почему ее дети собрались именно там, Мариза не знает, но решает игнорировать их, просто пройдя в собственную спальню, даже не удосужившись закрыть двери. Подойдя к трюмо с огромным зеркалом, Лайтвуд не поднимает взгляда на собственное отражение, почти остервенело обыскивая ящички собственного туалетного столика, ища то, что когда-то закинула подальше, надеясь забыть как страшный сон. И, найдя, облегченно выдыхает: на месте. Убрав искомое в карман, женщина наносит руну и так же быстро шагает прочь. Но все же замирает в дверях, смотря на напряженных детей. На бледного Джейса, который, кажется, и сам не прочь напиться, на упрямо поджавшего губы Макса, на Иззи, что смотрит на нее с дерзостью и болью. Наконец на Лидию, что держит брюнетку за руку, нежно поглаживая ее большим пальцем. Бранвелл выглядит напряженной, но уверенной и не отводит взгляда, когда глава института смотрит ей в глаза. О, Разиель, за что ей это?.. — Один совет, Лидия: не подпускай ее к плите. Она совершенно не умеет готовить.       Заставить себя говорить - все равно, что добровольно сунуть руку в котел с кипящим маслом, но у Маризы выходит даже заставить уголки губ приподняться в болезненном подобии улыбки. После чего быстро выходит, стараясь не слушать шокированного шепотка за спиной: «Если расценивать то, что было с Алеком, на десять, то это около нуля». Женщина вздрагивает против воли и сжимает в кармане клочок бумаги, с наспех нацарапанным когда-то давно адресом. Мариза Лайтвуд не любит нерешенных дел, поэтому и решает вопрос с дочерью так быстро, поэтому сейчас направляется закончить дело, с которым тянет уже много лет.       На весь путь у нее уходит не более сорока минут, за которые она успевает совершенно протрезветь. — Боже, храни иратце, — и небольшой, но даже с виду уютный коттедж в пригороде Нью-Йорка встречает ее в лучах не греющего уже ноябрьского утреннего солнца. Вот только подойдя к подъездной дорожке, женщина замирает, не в силах идти дальше, и дело не в тонне защитных заклинаний, которыми небезызвестный маг окружил это место.       Ее окатывает волной воспоминаний пятилетней давности: сорванная свадьба, позор, суд, лишение рун и забвение. Но забвение ли? Где-то на периферии сознания красным стоп-огоньком горит мысль о том, что при всех невообразимых различиях они все же непозволительно похожи, а значит, и она сама была бы не прочь, наплевав на все законы, прожить примитивную жизнь так: в кукольном уютном домике с небольшим прудом и садом, рядом с любимым человеком. Мысль придает сил, и глава Нью-Йоркского института быстро преодолевает оставшееся расстояние и, поднявшись по ступенькам, уверенно жмет на звонок. Не проходит и мгновения, как дверь распахивается.       — Папочка! Ты вер… Ой… — малыш-маг с невозможно синими глазами и… всем остальным, осекается и испуганно смотрит на раннюю гостью, как раз в это мгновение в прихожую выходит брюнет:       — Сынок, кто… — молодой человек осекается так же, как и малыш за секунду до него.       Парень стискивает зубы и судорожно выдыхает. В невозможно голубых, невозможно родных глазах Мариза видит отголоски застарелой боли, растерянность и… страх. Эта смесь вызывает все то же болезненное жжение в груди. Он не верит ей, не может ей доверять, после того, что произошло. Женщина понимает его. Понимает также, что вернуть это доверие будет почти невообразимо трудно. Но тянуть дальше не имеет смысла, а потому она медленно присаживается на корточки, чтобы, протянув руку, коснуться пальцами черничных волос малыша. Осторожно, чтобы не спугнуть малютку, чтобы не спровоцировать охраняющего его хищника. Да, хищника, такого же, как она сама, готового разорвать на части любого, кто посмеет хотя бы подумать о том, чтобы навредить его малышу. Мариза бы поступила точно так же. Мельком взглянув в голубые глаза парня, больше напоминающие сейчас чистый лед, она обращается к мальчику, ласково улыбается:       — Привет, малыш! Как тебя зовут?       Малютка быстро и несколько испуганно оборачивается к отцу, будто ища поддержки, и, лишь получив неуверенный, но все же утвердительный кивок, вдыхает глубоко, чтобы уверенно и даже несколько гордо выдохнуть:       — Я Максвелл Лайтвуд-Бейн. А вы?..       Женщина улыбается ему еще ласковей и увереннее гладит по волосам, стараясь не задеть даже по виду еще неокрепшие рожки:       — А я Мариза. Твоя бабушка. И мне очень приятно с тобой познакомиться.       Мариза Лайтвуд не любит нерешенных дел, возможно, именно потому к концу этой недели на ее письменном столе появляется по-настоящему семейное фото, где все они едва смогли устроиться на одном диване, усадив младшего Макса ей на колени, а браузер то и дело пестрит вкладками фотографий со свадебными платьями, букетами и прочими необходимыми для торжества вещами, и это отдельная головная боль, потому что невест на предстоящей свадьбе будет сразу две.