Эгоисты

      Холод тёмного подвала пробирал до костей, но жаловаться было некому. Одинокие вечера сменяли такие же одинокие ночи, полные страха и бесконечного отчаяния. Утром наступало время разговора, и Драко никогда не знал, хватит ли на этот раз его раскаянности или следующую ночь снова придётся провести здесь. Методы воспитания наследника не обсуждались и не менялись несколько сотен, а может, и тысяч лет. Ещё больший страх у Драко возникал, когда он понимал, что своего сына станет мучить точно так же. Лучше умереть. Проще, а может, эгоистичнее. Трусливее. Но быть трусом ему не привыкать.       Время тянулось бесконечно, и он, отчаявшись уснуть на холодном полу, принялся перебирать крохи воспоминаний, спрятанных глубоко в памяти. Туда, куда отец бы никогда не смог пробраться. Каждый осколок был ценнее его паршивой жизни.       В такие, особенно паршивые ночи хотелось ненавидеть весь мир, только сейчас то ли сил не осталось, то ли злость иссякла, в данную минуту Драко ненавидел лишь себя. Презирал за очередную слабость, неспособность выкинуть глупые мечты из головы. Похоронить никому ненужные принципы, надеть маску и убить пару-другую грязнокровок, стонущих от боли в соседних камерах. Что стоит их жизнь против жизни единственного наследника Малфоев? Отец считал — ничего, Лорд вообще о таких мелочах не задумывался, а Драко не думать не мог. Мысли, отчаянные и постыдные, сокровенные и горькие, никогда не покидали его головы. В каждой крохе тех ничтожных фантазий, в каждом мгновении несуществующей жизни, в любом из настоящих или выдуманных миров, нигде Драко Малфой не был убийцей.       Был в этом паршивом мире один человек, собирающий себя по кусочкам снова и снова. Готовый умереть за других. Правильный человек, неповторимый. И пока жив этот наивный, возможно, слишком честный для этого отвратительного мира человек, Драко не мог сделать то, что требовал отец. Хотя бы ради призрачного, несуществующего шанса когда-нибудь не увидеть ненависти в зелёных глазах.       Утро наступать не хотело, раскаяния он тоже не испытывал, уже готовый остаться здесь на всю ближайшую неделю. До конца рождественских каникул ещё каких-то несколько суток, и можно будет вздохнуть чуть свободнее, спрятаться и закрыться в собственном мире. От таких мыслей ему захотелось провалиться сквозь землю, но врать самому себе надоело ещё больше.       В соседней камере закричала какая-то девчонка, и Драко, знающий, что его не тронут, всё равно сжался в углу помещения. Страх не отступал ни на минуту, следовал по пятам с лета перед пятым курсом и не давал передышек даже на миг. Тогда, в туалете, он действительно хотел, чтобы всё закончилось, и даже сейчас, как бы ни хотелось ему это отрицать, ждал — помощи или избавления, чего угодно, кроме этой жуткой неопределённости.       Изнутри послышался страшный грохот, где-то рядом прогремел взрыв. Драко сильнее вжался в стену, отказываясь признавать, что так и умрёт, в семейном подвале без возможности защититься. Дым проникал через прутья решётки, и вскоре увидеть что-то стало возможно лишь на расстоянии пары шагов. Незнание того, что вообще происходит, сводило с ума. Он был бы рад стать смелее, защищать мать от нападок уродов, гостивших в их доме, поставить на место отца, выбрать сторону, только правда была такова — Драко Малфой — трус, и изменить сей факт не может даже приближение собственной гибели.       Кто-то ввалился в камеру, запнувшись на входе и пытаясь осветить всё вокруг с помощью Люмоса. Этого было мало, и Драко уже почти решил, что сейчас незнакомец уйдёт, но только он позволил своим мыслям принять какое-то очертание, как кончик палочки оказался на расстоянии вытянутой руки. Тишина и неизвестность убивали, казалось, что даже сражения вдали прекратились, выключили звук ради этого момента. Драко представил, как выглядит сейчас: измятый, грязный костюм, спутанные, слипшиеся волосы, лицо в крови, а нога сломана. Просто потрясающе, его могут спутать с обычными маглами, сидящими по соседству.       Собрав остатки последней гордости, он поднял глаза, чтобы взглянуть в лицо тому, кто, скорее всего, лишит его жизни, и не поверил зрению. С тем же ошарашенным взглядом напротив стоял Гарри, мать его, Поттер, держа палочку в пугающей близости от его лица. Драко стало мелко потряхивать, а потом он, напугав тем Поттера почти до бесчувствия, откинул голову назад, громко рассмеявшись. Напряжение последних дней вкупе с бесконечным страхом сделали своё дело, и непрекращающийся смех начал переходить в громкие рыдания. Не надеясь спасти свою гордость, но чтоб хотя бы просто прикрыть лицо, Драко зарылся руками в волосы, растирая по щекам солёные капли.       Поттер, повинуясь каким-то своим идиотским убеждениям, присел рядом и неловко обнял его за плечи, пытаясь прекратить начинающуюся истерику. Сидя всё в той же темной и грязной камере, на полу, обнявшись с грёбаным Поттером, Драко наслаждался свалившейся из ниоткуда заботой. Слушая тихие слова утешения, он понемногу осознавал, что, кажется, в первый раз за последние годы страх отступал, давая его душе капельку безумной надежды.