Веришь?

Всем российским республикам, округам и областям было забавно смотреть на них: высокий, метра под два, и очень худой Татарстан и едва дотянувшая до ста семидесяти, зато фигуристая и румяная Россия. Она от этого жутко бесилась, называла себя мелкой (хотя имела, в общем-то, среднестатистический рост), называла Рамиля «неудобным» и «длинным», но в глубине души ей нравилось такое положение дел, нравилось чувствовать себя малышкой, его маленькой девочкой. Аня давно простила его за тирана-отца – кто старое, как говорится, помянет, да и толку обижаться на ни в чем не повинного сына? Шарапов был другим: обаятельным, позитивным и бесконечно добрым. На его губах всегда играла улыбка, а в глазах плясали чертики. Брагинская сходила с ума. Когда Татарстан приезжал в гости, Россия потчевала его блинчиками, щами и малиновым вареньем, которое получалось у нее приторным настолько, что щемило в горле. Рамиль не любил блинов, но послушно ел, слушая, как вздыхает Аня по поводу его веса. -Может, лучше чак-чак поедим? Я привез! -Задница слипнется. Ешь давай, пирожок хочешь? С капустой! Так, я не спрашиваю, просто даю. Господи Иисусе, ну что ж такой тощий-то… -Телосложение такое, - пожимал плечами татарин, - Я ведь жру, как конь… -А я не верю, - отрезала Брагинская и подкладывала ему котлет. Она сердилась на него за то, что он плохо писал по-русски. Россия пищала, что на Шарапова Даля с Ожеговым нет, и постоянно переписывала за него документы. Он утверждал, что старается, но она не верила. Аня любила Рамиля. Любила гладить его по черным, как вороново крыло, волосам, любила целовать его в нос и смотреть, как он от этого жмурится, любила потрясающий желто-зеленый цвет его глаз. Татарстан плел косы из ее густых светлых волос, обнимал за талию и что-то шептал ей на ухо на своем родном языке. Брагинская ничего не понимала, но на всякий случай не верила. -Я замерзла, - говорила она, ежась под толстым пуховым одеялом, - Погрей!.. Рамиль прижимал девушку к себе, и ей становилось тепло. Он был горячим, как печка, и Ане хотелось мурлыкать от удовольствия. Но Татарстан не давал ей уснуть, пытаясь пощекотать ее, и Россия брыкалась и громко хохотала, не в силах сопротивляться. Он жадно целовал, он ласкал её, и лишь насытившись ею вдоволь, засыпал с довольной кошачьей улыбкой на губах. А она не могла уснуть до первых розовых рассветных лучей, боясь пошевелиться в его руках. Жалко, жалко было будить этого соню… -Я пришла к тебе с приветом рассказать, что солнце встало! – тормошила парня Брагинская, когда стрелки часов двигались к полудню. Она подходила к окну, отодвигала шторы и сладко потягивалась, а Рамиль щурился и пытался положить голову под подушку и свернуться в клубок, но Россия успевала раньше; даже если сдернутое одеяло не помогало, то холодная вода из чайничка спасала всегда. Татарстан не злился, только лишь лениво поднимался и шел в ванную, собирая по пути все косяки. Они ругались, и тогда вся федерация тушила свет. Россия орала и швырялась блюдцами, которые со звоном разбивались о пол. Шарапов бил кулаками стену, сдерживая себя лишь тем, что Аня, как-никак, девушка, и что непростительно мужчине на девушку срываться. Они мирились. -И почему все называют тебя холодной? – улыбался Татарстан, - На тебе, как на вулкане… Русская отвешивала ему звонкую пощечину, но не могла сдержать хохота. -С тобой, в смысле! – поправлял самого себя парень, хитро глядя на Брагинскую. Рамиль играл на гитаре, Аня пела. Когда ей не нравились аккорды, она их правила, несмотря на все доводы Шарапова о том, что здесь тоника, поэтому никаких диезов и быть не может. Россия смогла бы и сама сыграть, но почему-то ей нравился их дуэт. Брагинская любила Земфиру, Рамиль заводил Шевчука; русская вздыхала, но все-таки тянула «Это всё», сама не замечая, как сливается с песней и не хочет её заканчивать. Когда смеркалось, Брагинская традиционно начинала петь «Ой, то не вечер», а Татарстан нарочно задирал тональность, заставляя девушку петь выше, рвать связки. -Зачем ты это делаешь? – сипела Россия, едва-едва закончив песню, - Я ведь альт, я не могу, у меня голос… Почти мужской! -Ты умеешь, ты можешь лучше, - смеялся Рамиль, - Ты легко берешь вот эту октаву… -Я не умею! Я не умею петь! -Ты прекрасно поешь… Я готов слушать тебя всю свою жизнь! Веришь? И Аня отрицательно мотала головой. Она ждали поезд Москва-Казань, стоя на пустынном перроне. Россия забывала перчатки, и Шарапов держал ее руки в своих, чтобы ей было не так холодно. Пар рвался из его рта, когда он смеялся над фразочками раздраженной неизвестно чем Брагинской, а она злилась и колотила его по плечам, все же зная, что ему эти удары, что слону дробинка. И когда ярко накрашенная проводница говорила о том, что поезд отправляется с минуты на минуту, Россия вставала на цыпочки и обнимала парня за шею, терлась щекой о его щеку, целовала его, как водится, в нос, а он крепко-крепко сжимал ее в своих объятиях и нервно закусывал губу. -Я люблю тебя, татарин, - со слезами в голосе шептала Аня, проводя рукой по его волосам. -Я тоже тебя люблю, - отвечал Рамиль, - Слышишь? Она слышала. Слышала, но не верила. -Я тебе пирожков положила, съешь в дороге, ладно? Иначе испортятся… Татарстан кивал. Он не любил прощаться. Он не любил, когда она стучалась в окно его купе, не любил, когда двигался поезд, смотреть на то, как она уходит с перрона, стараясь не оборачиваться. Он знал, что она не спит ночами, лихорадочно мечась по кровати и захлебываясь слезами, шепча, как в бреду: «Забери меня отсюда!..». Он терпеть не мог все эти съезды, на которых она всем улыбалась и говорила, что у нее все в порядке; ему была известна цена этих масок. Он понимал, что она не верит ни единому его слову. Прокручивая все это в голове, Шарапов ставил локти на стол, прятал лицо в ладони и сидел так до первой станции. Татарстан выходил и долго смотрел на проходящих мимо людей, затем вздыхал и возвращался в вагон, где давился пирожками, которые совсем не лезли в горло. Дома его никто не ждал.