Мой бессмысленный рок-н-ролл

Зловещие свинцовые тучи неторопливо ползли по небу сплошной тёмной пеленой, скрывая его от глаз уже успевших попрощаться с летом москвичей. Те же неслись по улицам столицы так быстро, что, казалось, совершенно не обращали внимания на происходящее вокруг. Хотя нет, некоторые все же заметили надвигающееся на город ненастье и уже вытаскивали из сумочек, портфелей и рюкзаков предусмотрительно прихваченные с собой зонты и легкие куртки. Все как один — серого цвета. Серый асфальт, серое небо, серые люди… Шура только вздохнул, глядя на эту безрадостную картину. Не желая быть её частью, он раздражённым жестом дернул на себя дверь ближайшей кофейни. Однако и здесь его ждало разочарование: поданная бариста кружка кофе была…серой. И без того паршивое настроение стало только хуже. Сезон дождей едва начался, но Уман уже тосковал по солнечному свету и — намного сильнее — по человеку, который был способен увидеть солнце даже сквозь затянувшие небо облака. Или это он был светилом, разгоняющим мрак? Для него, Шуры, все одинаковое, безлико-серое, а лучший друг моментально нашёл бы множество оттенков. И ещё больше придумал бы сам. Но лето с его яркими красками обязательно вернётся, а вот в возвращении Лёвы уверенности не было. Не подумав, мужчина сел у приоткрытого окна, и по телу тут же пробежал озноб от ворвавшегося в помещения порыва ветра. Забыв о дымящейся кружке, стоящей на столе прямо перед ним, он достал из кармана чёрной кожаной куртки едва начатую пачку сигарет, зубами вытащил одну и нервно закурил. Внутри стало горячо, а в голове мгновенно зазвучал насмешливый голос друга: «Неправильно куришь же! Дым вдыхать надо, а не глотать!» Ну и пусть смеётся. Сказать по правде, Шура терпеть не мог едкий запах табака. Однако аромат сигарет Левы ему нравился, будь то «Вог», «Парламент», «Кисс» или что-то ещё. Странно. Он предпочитал не думать, что дело не в самих сигаретах, а в том, кто их курит. В грубых пальцах с желтоватой от табака кожей и короткими, обрезанными под самый корень ногтями. В бледных губах, на которых так и застыла игривая усмешка, больше подходящая мальчишке, чем взрослому мужчине. А может, в смеси запахов дыма, лосьона для бритья и туалетной воды с нотками лаванды… Теперь, когда друга нет рядом, наверное, можно и бросить. Но отчего-то Шура не решался. Словно так он разорвёт последнюю связывающую их нить, день ото дня все сильнее истончающуюся. По вечерам, стоя на балконе с никотиновой палочкой в руке, мужчина часто представлял, как Лёва, где бы тот ни был, вот так же облокотившись на перила, смотрит на звёзды, курит и сочиняет новый стих. Вообще-то он должен был злиться на друга, однако, покопавшись в себе, понял, что не испытывает ничего, кроме бесконечной грусти. Поймав укоризненный взгляд проходящей мимо официантки, музыкант послушно затушил сигарету о блюдце, наконец вспомнил о кофе, выпил его почти залпом и вновь углубился в воспоминания. Некоторые были совсем свежими ранами и ещё кровоточили, другие — старым, почти затянувшимся шрамом. Столько лет судьба разводила их в разные стороны, а они изо всех сил сопротивлялись её капризам и упрямо, будто магниты с противоположными полюсами, сходились вновь. Столько раз Шура оставлял друга, сжигал все мосты и уходил в никуда, а тот пытался в одиночку начать жить с чистого листа, но вскоре сдавался и следовал за ним, навстречу неизвестности. Вряд ли все это было случайностью. Но ради чего тогда…? Шуре часто казалось, что несмотря на различия характеров, они с Лёвой думали и чувствовали во многом одинаково. «Теперь мы не расстанемся», — так почему-то сказал себе Уман, когда парни вместе отправились покорять Москву. И если раньше, в Израиле и Австралии, он предпочёл бы одиночество компании такого шумного и назойливого Бортника, то сейчас был рад ощущать рядом крепкое плечо лучшего друга. Он не думал, что все обернётся именно так. Что кто-то когда-то уйдёт. Что этим «кто-то» будет тот, с кого все началось. Лёва начал отдаляться давно, и все же его слова об уходе прозвучали для Шуры как гром среди ясного неба и причинили столько боли, сколько может вместить в себя нож, которым подло и со всей силы ударили в спину.  — Ты же понимаешь, что это значит?  — Да, Шурик, кажется, понимаю.  — И ты готов вот так все бросить?  — Думаю, да. Время пришло.  — Бортник, ты сдурел?! Какое время? Без тебя ведь все развалится! Без него ничего бы не было. И уж точно ничего не будет. Лёва нёс какую-то чушь, что-то о семье, о детях, о возрасте, о будущем и об ответственности. О том, что лучшие времена группы позади и всем — в том числе и Уману — надо двигаться дальше. Что надо уметь вовремя остановиться, сказать последнее «спасибо», поставить точку и уйти. Голос принадлежал Бортнику, но слова сочинил кто-то другой. Так мог сказать сам Шура. Мог, но никогда не сказал бы. Мужчина заказал ещё один кофе, сомкнул худые пальцы вокруг такой же серой кружки и сделал глоток. Напиток оказался слишком горячим — губы словно лизнул язычок пламени. Шура болезненно зажмурился, но совсем не от того, что обжегся. Боль вызвала новый приступ ностальгии. Воспоминание, которого не должно было быть. Скрытое за семью печатями где-то в глубинах души, там, куда мужчина боялся заглядывать. По крайней мере, будучи трезвым. Они отмечали окончание тура в поддержку альбома на квартире Лёвы. Его семья уехала в Испанию, и парни, явно переборщив с алкоголем, решили переночевать у солиста. Все уже разошлись по комнатам, и Шура хотел было последовать примеру остальных, но Бортник остановил его, выразительным взглядом указав на недопитую бутылку коньяка. После они вышли на балкон покурить. Все, что было дальше, Уман помнил плохо, обрывками. Картинки сменяли одна другую, как слайд-шоу на экране ноутбука. Вот мужчины стоят рядом, друг держит в руках сигарету, а он подносит к ней зажигалку. Почему одна на двоих? Последняя в пачке. Нераспечатанная упаковка в шкафчике на кухне и идти за ней слишком далеко. Лева глубоко затягивается и передаёт сигарету другу. Запах дыма кажется не таким горьким, как обычно, и Шура, вопреки многолетней привычке, вдыхает его. Молчание. Кружится голова. Мир вокруг замедляется. Бортник забирает окурок, задержав его пальцы в своих. Делает последнюю затяжку. А затем они вдруг оказываются очень близко друг к другу. Гораздо ближе, чем обычно. Чужие пальцы заводят непослушную прядь волос за ухо, с нежностью проводят по щеке и задерживаются на шее, поглаживая кадык. Чужие губы оказываются неожиданно горячими, даже обжигающими, с терпким привкусом коньяка. Чужое тело прижимает его к окну с такой силой, что кажется, будто стекло вот-вот треснет и они упадут вниз. Наверное, именно это и заставило их разорвать поцелуй, пусть и не сразу, а лишь спустя вечность. Случившееся осталось в памяти его тела, но никак не разума. Стоило Шуре закрыть глаза, и он вновь и вновь ощущал, как плавно перекатываются литые мускулы под ладонями, как больно держат за волосы цепкие пальцы, как послушно открываются под напором желания губы, как мгновенно воспламеняется кожа от быстрых, но жадных поцелуев, как стремительно захлестывает раскаленная волна возбуждения. По молчаливому уговору они сделали вид, что ничего не было. Но не забыли, нет. Та ночь...все изменила. Теперь Шура вспомнил, что друг начал отдаляться вскоре после и только от него. Он мог бы обратить все в шутку, но вместо этого решил уйти. То ли чувство юмора подвело, то ли… То ли тот поцелуй что-то значил и для Бортника. Так и не допив кофе, мужчина вытащил из кармана джинсов телефон и, даже не глядя на экран, вслепую набрал нужный номер.  — Лёвчик, это я. Где ты?  — В аэропорту, жду начала посадки. Рейс немного задержали.  — Может, это знак? Ещё не поздно передумать… Я бы забрал тебя, только скажи. В твёрдом голосе Лёвы послышалась усталость.  — Ты позвонил лишь поэтому? Шурик, я не передумаю.  — Вообще-то нет. Помнишь, когда я сменил фамилию на Би-2, ты единственный спросил, зачем?  — Конечно, — моментально отреагировал Бортник. — А ты снисходительно посмотрел на меня и тоном упрямого подростка заявил, что это круто. Почему ты вдруг об этом вспомнил? Шура молчал так долго, что можно было подумать, будто звонок прервался из-за перебоев со связью.  — Просто вспомнил и решил проверить, помнишь ли ты. Тон зазвучал чуть тише и грустнее.  — Я помню все, Шур.  — Да, знаю. Ну, счастливого пути, друг. Привет семье и… Позвони, когда приземлишься.  — Обязательно. Отложив телефон, мужчина посмотрел в окно, на хмурое небо оттенка антрацита, и по-настоящему осознал, что с этого дня они с Лёвой уже не смогут всегда быть вместе. Пугающая своей ясностью мысль приходила к нему не раз за последний год, просто он боялся в этом признаться. Оставлять самому не страшно. Страшно, когда оставляют тебя. «Я солгал, Лёвчик. Ты — единственный, кто этого так и не понял, другим и спрашивать не потребовалось. Быть Шурой Би-2 — совсем не круто. Просто это все, что есть у меня в жизни. Музыка и ты. Моя мелодия и твои слова. И без тебя мой одинокий рок-н-ролл не имеет никакого смысла…»