Клубника, шоколад, ваниль?

— Клубника, шоколад, ваниль, выбирай сама, деточка, — Григгс откровенно ржал, глядя, как меня, полураздетую в разорванной одежде, головой макают в огромные чаны с отвратительной липкой жидкостью. Я задыхаюсь, отплевываюсь, когда дают возможность, и уже едва соображаю, что происходит. Я даже не пытаюсь больше дергаться или сопротивляться — меня сразу бьет током. От сильного разряда я могу потерять сознание, я знаю, я однажды это уже проходила. А терять сознание в моем случае — смертельно. Все происходящее настолько унизительно, что мое плывущее сознание мало верит в это. Моя жизнь не может быть такой. Я же еще вчера сидела рядом с королем гангстеров в самой дорогой машине планеты, потом сражалась плечом к плечу с лучшим киллером и грабителем банков против ведьмы и… И я принимаю решение, что вокруг меня все нереально. И, задыхаясь сдерживаемыми слезами и истерикой, резко поднимаюсь на широкой постели. Руки судорожно сжимают край одеяла, глаза лихорадочно бегают по темной комнате, пытаясь привыкнуть к мраку, а потом мой взгляд находит его. Он сидит в кресле напротив, откинувшись и внимательно наблюдая за мной. Длинные пальцы ловко крутят в руках монету, из приоткрытых губ слышится тяжелое хриплое дыхание. Он смотрит на меня, смотрит сквозь тело на мою душу. Несмотря на его расслабленную вальяжную позу я буквально чувствую, как искрится от напряжения воздух. И еще запах дыма. Он подносит вторую руку к губам, и в темноте я вижу тусклый огонек сигареты. Глядя на проснувшуюся меня, он прикрывает глаза и расслабленно выдыхает сигаретный дым, пропуская его через зубы. Не глядя откидывает в сторону окурок и поднимается. Берет со стола низкий бокал и бутылку дорогого коньяка, который сразу выплескивает в бокал, и кошачьей крадущейся поступью подходит ко мне. Присаживается на край кровати и протягивает мне коньяк. И все это время меня пронизывает жестким внимательным взглядом, замечающим каждое мое движение, каждую искру в моих глазах. — Пей, — хрипло шепчет он, не прекращая смотреть мне в глаза. Я послушно делаю глоток и уже хочу отодвинуть бокал от своего лица, но сильная рука стальной хваткой держит меня за затылок, а другая наклоняет бокал, заливая мне в горло обжигающий напиток. Я пью, чувствуя, как тепло алкоголя ударяет в голову, и эта волна смывает давящее после сна чувство тревоги и паники. — А теперь, пупсик, назови имя… — рычащий шепот над левым ухом, тонкие пальцы собирают мои волосы, открывая шею. — Кто? Его голос становится жестче, а я вспоминаю, как нас, еще не нареченный отряд самоубийц, прикованных к креслам вывозят из тюрьмы. Григгс впихивает мне в руку телефон и просит напомнить Джокеру, что он помог мне. Он думает, что ему все сойдет с рук за его трусость. Ведь у него не было выбора на самом деле, он ведь боялся Джея. И боится по сей день. Все еще живой. Не захлебнувшийся отвратительным жидким кормом, который заливал в меня весьма неприятным образом. — Этот парень даже не представляет себе, как он попал… — улыбка сама расползается по моему лицу, а в груди какое-то радостное предвкушение окрыляет меня. И я не удивлена, что Джокер понимает меня. Он всегда понимает. Он меня создал. Он знает. Гортанное рычание, сопровождаемое дьявольской улыбкой. Он — дьявол. Он — монстр. Демон во плоти. Король всех самых страшных и жестоких людей Готэма. Город — его личная империя, в которой он изредка предлагает шахматную партию летающей крысе. Крыса — хороший шахматист, но не настолько, чтобы поставить мат императору. Он гениален. Совершенен. И он уже оставил меня одну на холодной постели в темной комнате. А это значит только одно. — Раз, два, три, четыре, пять — мистер Джей идет искать! — я заливисто смеюсь, представляя лицо своего тюремщика. — Слышишь, Григгс? Он идет за тобой! Он найдет тебя.

***

— Ты что-то сегодня молчалив, друг мой, — я улыбаюсь, делая шаг навстречу вцепившемуся в подлокотники стула парню. — Где же твоя природная болтливость, а? Она такая искренняя! Мне нравилось. Он неотрывно смотрит на меня, нервно сглатывает. Каждый мускул на его лице напряжен, на лбу проступил пот, дыхание учащается. — Ну ладно. Ты прав. Ближе к делу, а потом поболтаем. Хочу кое-что посмотреть. И ты тот, кто может мне показать. Тебе интересно, что я хочу узнать? — меня чертовски смешит и в то же время раздражает реакция этого человека. И тем сильнее я хочу знать, что это ничтожество делало с моей девочкой. — Интересно?! Голос срывается на рычание, и воздух сотрясается от злости, которую все труднее сдерживать. Я могу убить его. Прямо сейчас. Медленно, изощренно, жестоко настолько, насколько никто себе даже представить не может. О, какое удовольствие мне доставили бы эти несколько часов… Но это слишком просто. Нужен оригинальный подход к такому важному в жизни моей девочки человечку. Она наверняка захочет принять участие. — Конечно, сэр, — заикаясь, выдавливает ничто напротив меня. — Очень хорошо, — шиплю я. — Сейчас тебя отвезут в твою тюрьму. Там ты сходишь в диспетчерскую службы безопасности и возьмешь кое-что для меня. Ты следишь за моей мыслью? Отрезвляющая пощечина быстро приводит в чувство. Он, кажется, начинает понимать. Замечательно. — Да, сэр. Что именно? Я удовлетворенно улыбаюсь, наклоняюсь над его лицом, опираясь руками в спинку стула. — Ваши домашние видео из профайла Харли Квин. Он поморщился и затрясся в беззвучных рыданиях. Отвратительное ничто. Жалкое, трусливое… Я отхожу, кивая ребятам, и они рывком поднимают бледного и вспотевшего от страха ублюдка на ноги. А мне остается только ждать. Я прислоняюсь к массивному дубовому столу и беру в руку сигарету. Я ненавижу себя. Я стал слабым из-за этой девчонки. Уязвимым. Она — мое слабое место. Я должен был убить ее еще там, в лечебнице. Я хотел сделать это особенно изощренно. Я ведь не чудовище, у девочки пытка была бы в первый раз. В первый раз с девочками надо быть внимательным, Джей. А она… Она ждала, что я убью ее. Она была готова к этому. Она хотела этого. Хотела всего, чего хотел я. Это обескураживало. Это… Влекло. Я думал, что, оставив ее там корчиться от невыносимой боли, я раз и навсегда положу конец моему общению с доктором Квинзель. И каково же было мое удивление, когда она догнала меня на дороге. Она угрожала мне, убила одного из моих парней, хотела убить и меня. Точнее, плохо играла. Дурочка по-настоящему испугалась, когда я, выхватив оружие из трясущихся рук, прижал его к своему виску. Черт возьми, я снова мог убить ее. В одно мгновение. Но то, как неподдельно она испугалась, снова уничтожило желание видеть ее труп, раскинувшийся на залитом дождем асфальте. И я обидел девочку. Не так, как хотелось на самом деле, но достаточно для того, чтобы холеная образованная леди в белом халатике не потерпела к себе такого отношения от мужчины. Эти сопливые романтичные дурочки обычно обижаются на такое. А она упала к моим ногам и начала… Извиняться. Клянусь рассудком, она просила прощения. И я до сих пор не знаю, за что. Вот, когда я действительно повредился разумом. Вот, когда я действительно стал сумасшедшим. Когда взял ее с собой и позволил ей стать моей слабостью. Моей кукольной девочкой, за которой я теперь, словно заботливый папаша, должен всегда присматривать. И это чертовски бесит меня. Но обижать ее никому нельзя. Только мне. Из раздумий меня вытащил звук открывающейся двери. — Пу-уди-инг! — знакомая до дрожи в пальцах точеная фигурка бесшумно скользнула в комнату. Сквозь сигаретный дым я вижу яркие волосы, молочно-белую кожу и кроваво-красные губы, прикусываемые жемчужными зубами. На ней моя рубашка. Расстегнутая. И больше ничего. — Не сейчас, пупсик. Я занят, — произношу я и тушу тлеющий окурок. Какой ты слабак, Джей. Убей ее, и все твои проблемы и заботы сойдут на нет. Но ты не можешь. Не хочешь. Ты вдруг любишь. Ты считаешь своим, а значит должен защищать. Харли широко улыбается, и через секунду тонкие пальчики касаются моих плечей. — Ты устал, пудинг? Может, сделать тебе массаж? — Клянусь, Харли, если ты сейчас не уйдешь, я трахну тебя на этом столе. Больно. Пожалеешь, — рычу я, перехватывая ее запястье. Вот сейчас я точно не в настроении пошутить, пупсик, не стоит бесить меня, ты же знаешь. Она смеется, запрокидывая кукольную головку и подставляя обнаженную шею. Я не вампир, но мои зубы тотчас впились в основание этой шеи. Харли подавилась вдохом, в ее стоне смешались боль и наслаждение. Почувствовав на губах металлический привкус, я оторвался от нее, чтобы оценить. Прекрасно. Если надавить на место укуса пальцами, по острой ключице к упругой груди потечет тонкая алая лента. Пропитает белую рубашку, прочертит дорожку к напряженному плоскому животу и устремится ниже. Зрелище сводит меня с ума. Я протягиваю руку к тонкой шейке и сжимаю ее пальцами, потянув Харли на себя. Она обеими руками обвивает мое запястье, но не потому что боится боли или моей силы, не хочет, чтобы отпускал. Я едва ощутимо касаюсь губами острой скулы, прикусываю ухо, Харли дергается и пытается поцеловать меня, но я крепко держу ее шею. А потом резко разворачиваюсь и толкаю ее на обещанный стол. Она довольно выгибается и сдавленно смеется, хищно глядя на мое лицо. На шее девушки уже начинают проступать следы от моих пальцев, что она с удовольствием мне демонстрирует, запрокидывая голову. Светлые волосы висят с края стола, и мне хочется что-нибудь с этим сделать. Поэтому я просто обхожу вокруг нее, останавливаюсь возле ее головы, запускаю пальцы в светлые пряди, наматывая их на кулак, и наклоняюсь к ее лицу. — Ты сегодня непослушная, — хрипло шепчу ей на ухо. — Что будем с этим делать? — Все, что угодно, Пудинг, — радостно подхватывает мое настроение Харли. — Накажи меня! Я затыкаю ее рот поцелуем, прикусывая податливые губы до крови и наслаждаясь ответными стонами. Ее руки ложатся на мой затылок, и она тянет меня ближе к себе. Она очень смелая. Она не боится меня, не боится, что я причиню ей боль, она сама хочет этого. Поэтому ее руки тянутся к моему ремню, и уже через несколько секунд она с умоляющим игривым взглядом протягивает его мне. Я хищно усмехаюсь и принимаю широкий кожаный пояс из ее рук, чтобы быстро и неожиданно для нее затянуть его вокруг ее шеи. Она жадно хватает ртом воздух, а я затягиваю импровизированный поводок еще туже. Вот он, момент. Я могу. Могу освободиться. Просящий, похожий на собачий скулеж стон вырывается из ее губ, заставляя меня выпустить конец «поводка». Уже нависая над ней и удерживая одной рукой оба тонких запястья над ее головой, я задаю вопрос: — Что, если я захочу убить тебя? Яркие глаза распахиваются. Она смотрит на меня. Смотрит мне в глаза. А я смотрю в ее. И никакого удивления в них не вижу. — Если ты хочешь… Джей, я… — она замолкает, видя, как я дернулся. Она так меня не называет. Никогда. Это так… странно. И волнующе. Мне нравится. — Пока нет. Ты живешь для меня, и мне этого достаточно. Ты умрешь за меня, если представится случай, и этого мне тоже достаточно. Она молчит. Минута тишины висит в воздухе вокруг нас. — Я не слабость. Я не подведу тебя. Я скорее умру, чем подставлю тебя, Джей. Чертова психотерапевт! От удивления я ослабляю хватку на ее руках, и она тут же садится, обвивая меня ногами вокруг спины. Кукольное лицо утыкается мне в плечо, дрожащие руки лежат на моих локтях, и я слышу, как в бешеном рваном ритме стучит ее сердце. — Я люблю тебя, — едва слышно произносит Харли. А я… Я непонятливо переспрашиваю, делая вид, что не расслышал ее. Она вздрагивает и качает головой в ответ. И снова поднимает на меня уже горящие веселым безумием глаза. Я хмурюсь и осторожно целую ее, мягко опуская обратно на стол и укладывая ее голову на свой локоть. Она раздвигает длинные ноги еще шире, подпуская ближе к себе, и двигается навстречу. Свободной рукой я расстегиваю ремень на ее шее и не глядя откидываю его в сторону. И двигаюсь. Она надрывно стонет, обхватывая руками мою спину, и выгибается навстречу. Все вокруг расплывается, и я вижу только приоткрытые жадно глотающие воздух губы и прячущие блестящие глаза подрагивающие веки с пушистыми трепещущими на скулах ресницами. Спину рвут острые ноготки, и я схожу с ума от этой едва ощутимой приятной боли. И как только эта черта уже пройдена, ритм наших тел становится быстрее, жестче, и я понимаю, что моя угроза не осталась проигнорированной. Тело хочет ее. Сильно, больно, жестко, резко, безумно, неконтролируемо, жадно… Я не могу остановиться. Не останавливаюсь и тогда, когда стоны Харли превращаются в крики, и она цепляется за меня еще крепче, выпуская боль. Сама раскусывает себе губы до крови, сама рвется мне навстречу. Сама обессиленно падает, давясь собственным криком и хриплым шепотом. Надорванный голос невменяемо шепчет мое имя.

***

— Мистер Джей, могу я кое-что сказать перед тем, как вы включите запись? — на одном дыхании пискнул Григгс, когда я взял в руки пульт от плазмы. Какое смелое ничто. Хм, интересно, что же он так сильно хочет донести до меня? Я поджимаю губы в саркастической усмешке и утвердительно киваю. — Я делал все, чтобы сохранять жизнь Харли там, в тюрьме. Такое было указание сверху. Ублюдок, очевидно, боится того, что сейчас всплывет на поверхность, и пытается оправдать себя. Нет, так это не работает, мой друг. Я улыбаюсь, щуря глаза и покачивая головой от левого плеча к правому, а потом жму на «плэй». И вижу мокрую Харли Квин, забившуюся в угол какой-то комнаты. Сначала мне кажется, что она плачет, но потом становится ясно: у нее истерика. Девочка сидит на полу, обнимая себя за колени, покачивается вперед-назад и смеется. А вокруг вооруженные до зубов копы обходят ее со спины, пытаясь поймать. Она убивает их одного за другим, голыми руками сворачивает шеи, их же дубинками сносит головы и ломает позвонки. Но кто-то вдруг находит электрошоковый пистолет, и уже через мгновение Харли корчится на полу от боли. Арестантские съемки, отказ от еды, новые драки с охраной, отказ от еды, драки… А потом она сидит, прикованная к креслу, и это первый раз, когда я вижу, как Харли испытывает настоящую боль. Она слабая, уставшая, вымотанная, покрытая синяками, в нее вливают физраствор, который организм отказывается принимать, она утыкана десятком трубочек и шлангов, ее снова бьют током, а вокруг ходит он. Мистер Ничто издевается. Глумится. Получает удовольствие от ее страданий. Я вижу похоть в его крысиных глазках, когда его руки касаются бессознательной девушки, расстегивая ремни, выдергивая трубочки. Я вижу, как словно бы невзначай они ныряют под ее одежду, бродят по волосам, задевают красивые губы. Я могу выключить запись уже сейчас, но я не хочу. Вместо этого я зову Харли. Пишу короткое сообщение. И уже через минуту слышу цокот каблучков на лестнице в подвал. Григгс нервно дергается на стуле, но его крепко впечатывают в спинку чужие руки. Я не выдерживаю и заливаюсь бесконтрольным смехом, когда Харли заходит в помещение, радостно сверкая глазами. Девочка смотрит на меня с нескрываемым восторгом. — Можно? Я усмехаюсь. — Привяжите. Мое указание тотчас исполняется, а все это время я неотрывно смотрю в устремленные ко мне горящие глаза. Потом слепым выстрелом выключаю неприятное девочке видео и вручаю ей пистолет. — Развлекись, как следует, пупсик, — шепчу я ей, проводя пальцами от виска к уголку красивых губ, изогнутых в предвкушающей улыбке. Боковым зрением я вижу, как дергается и стенает ничто, понимая, что его не ждет легкая смерть, и направляюсь к выходу из подвала. И уже поднимаясь по лестнице, слышу за спиной тоненький и искрящийся позитивом кукольный голосок: — Клубника, шоколад, ваниль?