Двойники

Впервые они напились после того, как обчистили лавку одного легкомысленного крестьянина — обнаружили под несколькими слоями защитной одежды темную бутылку, оплетенную ивовыми побегами. Честно разделив на троих, все втроем честно опьянели: бегали безрассудно далеко от укрытия, сражались на длинных палках, воображая себя самураями. Нагато по неосторожности чуть не выколол глаз. Яхико от перевозбуждения даже расплакался — когда увидел неловкую, теряющуюся за двумя кряжистыми скалами радугу, и очень злился, когда потом ему об этом напоминали. Позже они, конечно, научились это делать. Их наставником ведь был сам Джирайя из великой троицы Листа. — Не будем мы в эту ночь пить, — твердо сказал Яхико, вернувшись в убежище. Стащил с плеч сырой плащ и пояснил: — Нагато не придет, очень занят... Ну, ты знаешь. Я немного устал, Конан. Они быстро прикончили скудный ужин. На лицо сидящего напротив Яхико ложилась мрачная тень, а Конан то и дело поглядывала на поднимающуюся над воротником водолазки некрасивую полоску шрама — полтора года назад, ищейка Ханзо, темный узкий переулок в торговом районе Селения. Еле заштопали. Облизывая вымазанные в кислом соусе пальцы, Конан пыталась справиться с дрожью. Думала — сегодня это, наконец, случится. Ничего страшного, убеждала она сама себя. Вспоминала о том, о чем просила предков, когда Яхико задыхался, зажимая рваную рану на горле в ожидании нинмедика. Как клялась в мыслях, что сделает его счастливым человеком. Обещала, что у него в этом мире тоже будет что-то свое. Главное, чтобы он остался. Главное, чтобы не оставлял их в одиночестве. Яхико отставил кружку, быстро вытер губы и сказал: — С днем рождения, Конан. Чтобы пальцы не тряслись, Конан сложила из салфетки журавля. И еще одного. — Возьми, — Яхико протянул над столом руку. В его кулаке было что-то стиснуто. — Подарок. На подставленную ладонь упал маленький пузырек с облупленной овальной крышечкой. Конан отвинтила ее, поднесла пузырек к носу. Духи. — Нравится? Еле слышно стучал по крыше дождь. Яхико шарил шершавыми руками по ее телу, трогал под свитером грудь. Стянув с нее юбку, горячо дышал на голый живот, с грубой неловкостью гладил бока. По коже бежали мурашки, Конан слышала, как бьется его сердце. Ей хотелось быть пьяной, но он не разрешил ей сделать и глоточка из оставленной на мало ли какой случай бутылки. Она боялась опустить взгляд. — Тебе больно? — Не больно, — горло перехватило, — горячо. Когда все закончилось, Яхико упал на спину. Она завернулась в тонкое одеяло, пряча под ним мелко трясущиеся ноги. Ероша ее волосы, он говорил, что в следующий раз не станет торопиться — он просто так долго хотел... Будем стараться, говорил он и смеялся наконец — коротко, хрипло. Конан обнимала его, и сердце колотилось, как и полгода назад, когда они впервые поцеловались. И через две недели он погиб. Мир богов иногда приходил в ее сны с залитым дождем и кровью лицом и грубо брал ее на полу темницы, куда она в кошмарах попадала еще с самого детства. — Конан, собрание, — Пейн неслышно появился за ее спиной. — Оставь это. Конан так быстро собирала взрывающиеся цветы, что порой чудилось, будто ее руки отделены от тела и действуют сами по себе. Отточенный механизм движений. Как на лице Пейна — мимические волны, шевеление бескровных губ. Память тела?.. Глупости. Это Нагато контролировал тела в совершенстве. Пейн сложил печать — синие ногти мертвеца, причина, обернувшаяся деталью униформы Организации, — и его лицо вновь стало лицом трупа. Ровное, покойное. Нагато не сразу научился. Поначалу щеки Пейна конвульсивно дергались, глаза закатывались, челюсть безвольно отваливалась. Смотреть за ним приходилось постоянно — ведь они вдвоем, закусив губы, собирали свою троицу из осколков, мочили тело Яхико в растворе, оберегающем его кожу, кости, сухожилия, мышцы. Все, что делало его человеком из плоти и крови. Заново учили ходить, говорить, управлять чакрой. От Мира богов не пахло Яхико — Конан своими руками яростно соскребла с него этот запах, сильнее всего ощущавшийся на шее под опаленными огнем волосами. Все существо Конан — от девочки с корзинкой, на дне которой лежит два куска отсыревшего хлеба, до девушки, которую тормошат в горячей постели, убеждая, что очень скоро все будет хорошо, — обратилось к Нагато. Она всегда ощущала себя его сестрой, а после смерти Яхико стала будто близнецом. Половиной, не третью. — Мы неразлучны, милый. Так всегда будет, — говорила она, и в его глазах, как на поверхности воды, дрожали осторожные блики света. — Я тебя люблю, Нагато. Когда умер и он, стены домов Дождя стали вдруг длинными коридорами в никуда. И Конан, похоронив его, пришла в башню, села на пол и заплакала навзрыд. Прорыдала до темноты, как ребенок, избавляющийся от невыносимой ноши. Когда она засыпала розовым холодным утром, ей привиделись чьи-то жаркие руки. Она перебирала жесткие короткие волосы на чьем-то затылке. Она ласкалась к чужой руке, сухими губами шепча имя Яхико, того, кто был первым. Того, кто был последним. Пробуждение далось тяжело, тело, налитое усталостью, страданием и потаенным желанием, не желало приходить в норму. Все вокруг стало прозрачнее, острее и холоднее. Она складывала из боевых печатей цветы. Бесконечные бумажные розы. Роз в ее жизни было много. Сложенный из рисовой обертки цветок для учителя и его спутников. Подарок для Яхико, когда дурачились, еще бродяжничая вдвоем, и он позволял вплетать цветы себе в яркие солнечные волосы. Позволял себе быть ребенком. Бумажная роза в ладони Пейна, что собирался подарить целой стране гибель ради божественной справедливости. Охапка белых цветов для Наруто. Он, последний, приходил ей в сны часто. Приходил — не то слово. В ее снах он вел ее сквозь темные комнаты, изредка оборачиваясь, улыбался, щурил ясные глаза. Вместо грязного и рваного оранжевого комбинезона, он носил ее дрожащее бумажное одеяние. Обведенные алыми полосами глаза, желтые, как кукурузное масло, пьяно разглядывали ее, а руки, сухие и жаркие, кружили в танце. Он отталкивал ее, опять привлекал к себе — и они соприкасались телами. Дыхание, теплое, вкуса чая, палило иссохшие губы. «Верь мне», — говорил он. «Ладно». В башне на подоконник падал солнечный свет. Конан вертелась в горячей постели, сминая влажную простыню. Ноздри щекотал запах сырости, за которым просачивался запах смоченных дождем цветов и запах пота. Она вставала и начинала готовиться к будущей встрече с Мадарой. Дни были заполнены неустанным трудом, ночи принадлежали Наруто, скользящему оранжевым кругом по небосводу ее мира, солнечным жарким пятном — по ее телу. К треугольнику паха, к налившимся тягостным ожиданием бедрам, крестцу и низу живота. Любовь обрушилась на нее мгновенно, была прозрачной, как первый мед, и горчила, как он. Конан задыхалась в потоках забытого на много лет желания, теперь хлынувшего мощным водопадом. Впервые она чувствовала себя женщиной. Когда бессонница стала иссушать ее, она спустилась вниз, и, набросив на себя личину обычной девушки, познакомилась с мужчиной. У него были такие же глаза, как у Наруто — отчаянно-жизнерадостные. Такие же, как у Яхико. В тесной комнатке, что он снял, в оранжевом мареве угасающего дня они предались любви, как звери, терзали друг друга на тонком футоне. Еще долго тело Конан цвело распустившимися цветами — следами, оставленными его губами и руками. Выбравшись под утро на улицу, она поняла, что давно уже — со встречи с Наруто, — перестала быть ангелом. «Знаешь, что теперь случится с тобой?» — ехидно поинтересовался внутренний голос, похожий на голос Мадары. Что случается со всеми ангелами, которые выбирают путь человека? В тот же день она, воодушевленная, придумала план, который должен быть одолеть Мадару — была какая-то красота в том, что врага поглотит взрывающаяся пучина. Была какая-то красота в том, что последний вдох сделает он именно в этой стране. Ведь все началось именно здесь. Вечерами она развлекала себя тем, что писала длинные письма Наруто. Там было все, кроме жалоб и просьб. Вся ее жизнь, ее редкие радости и спокойное понимание пережитой боли лились на бумагу. Эти письма обращались в узорчатокрылых бумажных птиц, выпархивая из окна ее башни. Дождь смывал чернила, но Конан, даже живя в безответной последней любви, как всякий влюбленный, хранила тайную надежду на то, что ее чувства не останутся втуне. Деревню Дождя с солнечной Деревней Листа — той, которую любил Наруто, а не той, какой она была на самом деле, — теперь точно соединяли невидимые провода, по которым шел ток надежды. — После всего ты придешь сюда, — сказала она однажды, простирая руки над пляшущим огнем, — и полюбишь эту Деревню так, как никакую другую. И осеклась, испугавшись невольной мысли, что в это время ее самой уже не будет в живых. *** Встретившись с Мадарой, Конан поняла две вещи. Первое — это был не Мадара. Она не знала подлинного имени этого человека, но теперь она почему-то знала, что он не тот, за кого себя выдает. Доказательства были не нужны. Он жил во лжи, был пропитан ею, ложь лилась от него, как вера — от Наруто. Второе — двойники в ее жизни не закончились. Сражаясь с этим человеком, Конан думала, что видит не его маску, а оранжевые от солнца воды источников Деревни Водоворота, где таились истоки Нагато и Наруто. На-га-то. На-ру-то. Где-то посередине потерялась забавная история о том, как Учитель придумывал имя для героя своей книги. Где-то посередине была деталь, понять которую Конан силилась, но не могла. Ей казалось, разгадка близка. Если бы только она могла разбить эту маску. «Я люблю», — говорила она себе и птицей бросалась навстречу врагу. «Я любила», — думала она, и страшная боль пронзала ее — насквозь. — «Я жила не просто так». (Знаешь, что случается с ангелами, спустившимися на землю, Конан?) «Ты не сможешь победить его», — пыталась сказать она, но язык распух и онемел, а сознание медленно уплывало — куда-то далеко, к тем редким солнечным дням, когда их троица выползала из своего укрытия и с детской безрассудностью разваливалась на подсыхающей траве, нежилась в ласковых лучах. — «Ты не сможешь победить его, потому что у него есть любовь, а у тебя — нет.... Потому что ты и он — вы одинаковые, только его все еще способны любить люди... и, знаешь, Мадара, ты и я, пока мы были заодно, мы оба что-то упустили... что-то очень важное... и я не могу, не могу, не могу вспомнить, как это называется... я не могу понять, кто ты такой... пусть тогда Наруто...» Она увидела лица Яхико и Нагато. Они взяли ее за руки и повлекли вперед.