аквариум

Невидимый миру мс, тень своего хозяина, признанного гения. Кто скрывается за черной маской и ужасающим оскалом белоснежных, острых как иглы зубов? Это не важно. Важен он. Тот, кто стоит на сцене в первом ряду, тот, чье имя скандируют тысячи, а когда-нибудь, будут скандировать в один голос миллионы. Он. А его жалкая тень — только отблеск его великолепия. Его не видно — не должно быть видно. Увидят, заметят, полюбят больше того, другого — тут и настанет его конец. Вот тогда можно будет приносить белые чистые цветочки — правда, не понятно куда. Устал он или заболел, он должен там быть. Дополнять короля этого бала. Как прислуга, чернь, в средневековье, маленький винтик огромной системы. Не сделает он — не страшно. Замена найдется в тот же день. Он чувствует себя лишним. Он никому не нужен. Он садится на бортик ванны и закрывает глаза руками. Можно и просто закрыть, но так надежнее. Рефлекс, присущий человеку еще в ранние детские годы — закрыть глаза ладошками и все — ты в безопасности — не видит тебя никто, ты скрыт от всего мира. Когда человек возвращается к этому своему состоянию? Когда неосознанно вспоминает свои детские, давным-давно забытые рефлексы и привычки? Когда пытается забыть, спрятаться от того, что происходит сейчас. И он прячется. Закрывает лицо ладонями, сидя на бортике ванной. Он спрятан от всего мира — его никто не видит, а значит, что ему ничего не грозит. Как жаль, что это всего лишь иллюзия. Его видит он. Тот человек. Тот человек заходит в ванную, громко хлопнув дверью о стену. Тот человек некоторое время молча стоит, от чего Ване становится еще страшнее. Он вдавливает ладони в глаза, наивно, на уровне детских рефлексов полагая, что так его не увидят, не найдут и не потревожат. Где-то в глубине души он понимает, что это ерунда, что его прекрасно видно и скорее всего, Мирон сейчас стоит и недобро усмехается. Но он продолжает вдавливать ладони в глазницы. Сильнее, до боли, которую уже почти не чувствует. Он шумно и со свистом вдыхает воздух ртом, когда тот человек резко толкает его в плечо, от чего он валится назад, в белую, до блеска вычищенную ванную. Пряжки и клепки кожанки звякают о кафельную поверхность, ладони уже больше не держат лица. В угол его! В тупик! Углы всякие бывают: физические и нравственные, бывают финансовые тупики и пропасти безнадежности. А можно и просто в угол загнать. Голого человека в угол ванны. Голый среди одетых всегда ощущает непреодолимое чувство стыда и бессилия. Ох, умеет тот, другой, загонять в угол! Умеет унижать и возвеличивать. Умеет заставить броситься в пропасть и умеет вовремя протянуть руку помощи. Нагое тело забивается в самый уголок, надеясь спрятаться. Но спрятаться негде. Зверь, хищник нависает сверху, гипнотизируя на себе взгляд испуганных глаз. Это особый вид истерики — молча. Без единого слова, но без крупицы контроля. Хищник усмехается — он доволен. Жертва закрывает голову руками — он ничтожен так же, как и его страшный персонаж, подчиненный куда более страшному демону в человечьем обличье. © Copyright: Анжелика Гай-Робертсон, август, 2016