Нуна для Сехуна

      Ожидание Сехуна заставляет меня напрячься, выпить еще пива, повиснуть на Чанеле, словно это не человек, а подушка для битья. Время летит слишком медленно, а я и забываю про самоубийство ровно до того момента, когда раздается звонок.       Чанель, думая, что я уже обо всем забыла, но, тем не менее, боясь за меня, молниеносно подбегает к двери, открывает ее, пуская Сехуна вперед, и осторожно закрывает. Чанель суетится, бегая то от меня, сидевшей на подоконнике подле раскрытого окна, к Сехуну, желающему пройти дальше прохода, то наоборот.       — Вон отсюда! — кричу я на Сехуна. Слишком больно на душе, да к тому же алкоголь дурманит мозг. — Вы оба!       Я реву, кричу, но не могу ничего сделать, чтобы они ушли. Оба стоят на пороге квартиры, не двигаются, лишь коса глядят друг на друга и, наверное, думают, уйти или нет. И меня до жути раздражает, что они не слушаются меня, поэтому я иду на крайние меры.       Повернувшись в сторону окна, я глубоко вдыхаю, впервые чувствуя себя свободной. На трясущихся ногах пытаюсь встать, но оступаюсь, лишь разворачиваясь спиной к ученикам и лицом к такой же пустой и бездушной, как я, улице.       — Омо! — от неожиданности пищу, глядя вниз, на мертвую улицу, где, кроме пьяных, никого и нет, и сажусь на подоконник, свесив ноги по ту сторону.       Не понимая, на что иду, не понимая всего масштаба ситуации, я убираю сначала одну руку от края подоконника, после — другую. Ощущение свободы уходит так же быстро, как и пришло.       Кто-то обнимает меня со спины, скрепляя пальцы на животе. И обнимает так крепко, что я не могу вырваться, упасть вниз. Напротив, могу только накрыть чьи-то холодные кисти рук своими, холодными и шершавыми, ладонями. Я закрываю глаза и опускаю голову, не переставая плакать. Все снова обрушивается на меня, точно водопадом, особенно ближайшая смерть самого дорогого человека в моей жизни, и я не могу сделать ничего более, кроме как прижать ноги к себе и дать одному из учеников поднять меня и развернуть к себе.       Я долго плачу, дрожа и млея в руках Сехуна, чей тихий шепот я узнаю из тысячи. Он что-то сладко и нежно поёт, качая меня из стороны в сторону, как маленького ребенка.       Мой сон слишком прекрасен, чтобы просыпаться, но неожиданные шаги где-то рядом окончательно будят меня, вырывая из состояния дрема. Я не помню многое, впредь после прихода домой. Думаю, что натворила много плохих дел, а сейчас мой дорогой Минсок принесет мне водички и таблеточку, а потом потрясет за плечи, шепча «доброе утро», и скроется за дверью, давая мне прийти в себя. Только поэтому я не открываю глаза, ожидая уже давно ясных действий друга. Но ожидание слишком долгое, из-за чего в душе сразу злюсь, а так могу только резко раскрыть веки, встречаясь не с лисьими глазами, как я предполагала, а с длинными ресницами Сехуна.       Что здесь делает чертов Сехун?       Только я хочу возмутиться, резко встав с кровати, как боль в голове отдается с новой силой, заставляя лечь обратно. Я утыкаюсь лицом в подушку, не желая верить, что увиденное мною — правда, а не иллюзия, которая представлялась мне полуголой во сне. Окей, я признаю, что он снился мне, но я не хотела видеть его вживую! По крайней мере, сейчас, когда мое лицо слишком опухшее, глаза, по всем традициям азиатов, очень узкие, а из одежды на мне… Погодите, а что на мне из одежды?       Я приподнимаюсь на локтях и опускаю голову вниз, ужасаясь увиденному. Прекрасно! Просто прекрасно!       Кому я там жизнь испортила, что он меня так проклинает?! Опозориться так перед Сехуном… Пак Нарим, ты меня бесишь.       Я снова утыкаюсь лицом в подушку и взвываю, ударяя кулаками по постели.       — Все в порядке? — спрашивает Сехун, проснувшийся от моего нытья, а позже я чувствую тяжесть на спине. И пусть, что он трогает только одеяло, а не мою спину, от этого мне не легче.       — Нет, отвали, — недовольно фыркаю, отворачивая голову в сторону спинки дивана.       — Вы вчера пропустили свою смену, тогда Вам позвонили, а трубку взял я и сказал, что…       — Я ПРОПУСТИЛА СМЕНУ?! — кричу я, вскакивая с постели, но тут же затихаю и вновь прячусь под одеяло, заливаясь краской. Все-таки, Сехун второй после Минсока, кто видел меня в нижнем белье.       — Да, — совершенно спокойно, будто ничего и не видел, хотя я заметила, как он оценивающе успел осмотреть какую-то часть моего тела, усмехнуться и вновь принять серьезный вид, отвечает Сехун. — Так вот, я сказал, что Вы уехали к родителям по важным причинам. Извините, не мог придумать что-то другое.       — К родителям, — загадочно произношу, схватывая из рук Сехуна стакан с водой и таблетку. Он предусмотрительно оставил рядом воду и лекарство. — Спасибо.       Парень не собирается что-либо говорить; дождавшись, пока я допью, он покидает зал со словами: «Так уж и быть, я пойду в ванную, чтобы не видеть Ваше переодевание, хотя уже все видел».       Когда я переодетая, более менее пришедшая в порядок (а голова все также болела, но не суть), иду готовить кушать и зову Сехуна, смотрящего телевизор, не задаю ему вопросов, как и он же. Мы сидим в тишине, лишь изредка поглядывая друга на друга. Каждый думает о том, что тревожит его, и я, озадаченная тем, как ученик оказался в моей квартире, резко поднимаю голову и раскрываю рот, чтобы что-то сказать, как ловлю на себе внимательный взгляд Сехуна. Такой спокойный, заботливый взгляд мне доводилось видеть лишь иногда, и то так на меня смотрела только мама, давным-давно…       Сехун вопросительно смотрит на меня, когда я так и завиаю с раскрытым ртом.       — Кажется, я знаю, о чем Вы хотите спросить у меня, так ведь? — словно читая мои мысли, спрашивает он и улыбается непривычной мне улыбкой, приняв мой очень слабый кивок за согласие. — Я позвонил Чанелю, узнал, что он у Вас, потом пришел и вижу, что Вы сидите на подоконнике, а окно открыто. Нуна, я так перепугался, — Сехун показательно закрывает глаза, выдыхает и хватается за сердце. — А еще Вы не разрешали переступать мне порог квартиры. А когда собрались прыгать, я сорвался с места и обнял Вас, чтобы не смели падать. Потом перенес на диван, снял лишнюю одежду и только потом заметил, что Чанель ушел, а я поссорился с родителями, поэтому остался у Вас. Простите меня, нуна.       Душещипательная история, не так ли? Я поражена самой собой, но вместе с тем горда. Зачем горда? Черт знает…       — Нуна, — вновь отзывается Сехун.       — М-м?       — Простите за инцидент в магазине, я просто был обижен, но потом я взвесил все «за» и «против» и понял, что зря обижался и злился, ведь у Вас, как у трудолюбивой и занятой женщины, тоже могут быть проблемы.       — Женщины? — переспрашиваю, улыбаясь. Поставив локоть на стол, а голову положив на ладонь, я с любопытством рассматриваю своего ученика. Такой красивый… Наверное, его мама такая же, раз мой отец женился на ней… Впрочем, долго любоваться не получается, так как Сехун внезапно смотрит прямо на меня, а сердце мое, кажется, подпрыгивает, обжигая душу горячим теплом.       — А? — сначала не понимает парень, а потом виновато кусает верхнюю губу. — Просто думал, что Вы…       — Я поняла. Но больше не называй меня женщиной, пока я не заведу ребенка или, хотя бы, не выйду замуж, — я встаю со стула и, собрав тарелки с чашками, откладываю их в раковину.       — А у Вас есть молодой человек? — внезапно интересуется Сехун.       Я поворачиваю голову в его сторону, растерянно глядя и параллельно пытаясь найти в этом на первый взгляд обычном вопросе подвох.       — Нет, — честно отвечаю, садясь на место. — А у тебя есть девушка?       Сехун снова смотрит на меня озадаченно, будто я задаю не самые пристойные вопросы.       — Нет, — после нескольких секунд молчания, слишком резко и быстро выдаёт О. — Но есть та, кто мне нравится.       Я тут же воодушевляюсь. Вот оно! То, о чем говорила мне тетушка Сундок. Я же говорила, что она не права! Ему уже кто-то нравится.       — Да? И кто она? — хитро щурусь, желая услышать такой ответ: «Вы ее знаете, она моя одноклассница», ну, или какой-нибудь другой, никак не связанный со мной.       Но стена, которой я дала имя «Дружба», разбивается вдребезги после произнесенного «вы» из уст этого восемнадцатилетнего парня.       Чертова нуна для Сехуна       Я долго молчу, стеклянным взглядом упираясь во вдруг запотевшее окно. Мое дыхание почти не слышно, поэтому легко и отчетливо слышится учащенный, громкий и безостановочный стук чужого сердца. И его может затмить только мой — такой же звучный, ударяющийся о грудную клетку, пытаясь вырваться вместе с отчаянным криком.       — Тебе пора. Уверена, родители волнуются, — тихо говорю, смотря на столешницу, только бы не пересекаться с чарующим взглядом Сехуна.       О хмыкает, встает со стула, обдавая кухню противным скрипом, и неожиданно останавливается аккурат слева от меня. Краем глаза я замечаю, что парень, не скрывая довольной улыбки, наклоняется и невесомо касается щеки своими влажными, теплыми после выпитого чая губами. Тогда я, пораженная таким действием, резко поворачиваю голову и внезапно понимаю, что дала ему шанс. Шанс на встречи, переглядывания и, в конце концов, любовь. И, как бы внутренние ангелочки не царапали душу, не кричали о неправильности, я, по зову бедного сердца, медленно закрываю глаза и позволяю Сехуну поцеловать себя. Уже потом, когда дверь бесшумно закрывается, осознание произошедшего грызет изнутри. А звонок друга заставляет облегченно вздохнуть.

***

      Я лежу на диване вертикально, свесив голову к полу, а ноги к стене, пока Минсок расхаживает туда-сюда, нервно перебирая пальцами и расчесывая двухдневную щетину. Минсок вообще не переживает о своем внешнем виде, когда он не работает, а зря… Ему нужно объезжать на метро полгорода, чтобы дойти до меня, а он даже не старается выглядеть привлекательно. Уму не постижимо! И вообще, почему он сейчас так волнуется? Должна волноваться только я и никто больше. Ведь не в него влюбился самый раздражающий подросток в мире. А в меня! В жалкую Пак Нарим, которая боится признать, что ей он тоже не безразличен.       Помните тот день, когда мы сидели в кафе? Тогда я разглядела в этом парне что-то, похожее на заботу. Тогда же подумала, что он может мне понравиться, но старалась думать о другом, забывая эту очевидную вещь… И врала всем, в том числе себе, что он действительно мне понравился! Совсем чуточку, но понравился. А поцелуй, произошедший сегодня совершенно случайно, по иронии судьбы, просто растопил лед в моем сердце.       — Что ты будешь делать? — спрашивает Минсок, наконец-таки удосуживаясь присесть на диван.       — Как что? Жить. На этом жизнь не кончается. Нужно продолжать двигаться, постепенно достигая своей мечты. Нужно уметь преодолевать все препятствия на пути, — философски размышляю, отчего получаю несильный удар в ребро. — Вообще-то, я серьезно, — бурчу, прежде чем принять нормальное положение. — Смотри, у меня есть месяц, чтобы отойти от стадии «влюблена в придурка», я справлюсь.       — Мисс-я-влюблена-в-придурка забыла, что работает в магазине, в который частенько заглядывает тот самый придурок.       — Ой, все. Ты пришел помочь мне или осудить за то, что я поцеловала его? — задаю вопрос и отворачиваюсь от Минсока. Негоже это, девушку обвинять!       — Хорошо, — вздыхает друг, на секунду уходя в свои мысли, а позже возвращаясь с великолепным планом, названием которого является смущающая фраза«Нуна для Сехуна».       — Ты точно называешь это помощью? — я выделяю последнее слово воображаемыми кавычками. — Ты должен был придумать план по его изгнанию, а не приближению.       — Бери то, что дают! — решает взять с меня пример Ким, говоря всякие заумные фразочки. Это было моей фишкой!       — Так что мне там нужно сделать? — я, кажется, чувствую вкус своей преждевременной победы, поэтому тут же решаюсь войти в курс дела глубже, чем просто знать, что должна сблизиться с парнем.       — В твои обязанности входит забота о Сехуне, выполнение его приказов, его удовлетворение, кормление вкусной едой и обращение, как к любимому человеку, — на одном дыхании выдает Уминни.       — Прости, что?! — нервно кричу, не представляя, как я буду выполнять это. Нет, я не собираюсь следовать такому плану. Я придумаю свой, и на этот раз это точно будет изгнанием.       Хреновая из меня выйдет нуна, Сехун, ты уж прости.