Лето заканчивается

I think I'll miss you forever Like the stars miss the sun in the morning skies

Говорят, вечность — понятие относительное. А любить целую вечность — вообще сказка. Не бывает такого. Не в этой жизни. Ведь запросто может наступить конец света, или он просто найдет ее, в стократ лучше. Поэтому Мейбл каждое утро тихонько, чтобы никто не услышал, произносит в начищенное, поблескивающее зеркало: «Глупости». И долго-долго смотрится в него, пытаясь понять, что с ней не так. Вообще-то зеркало на чердак притащил Стэн, и сказал, что оно досталось ему бесплатно на барахолке. Мейбл не знает, почему так любит это зеркало. Она гладит его деревянную резную раму кончиками пальцев, грустно проводя по окружности. Кажется, эта рама сделана из тех елей, что растут в лесах Гравити Фолз, поэтому так терпко пахнет хвоей и стариной. Ели — вот что Мейбл считает вечным, ну, еще, пожалуй, грусть. Они всегда будут здесь, в этом городке — грусть и бесконечные, изумрудные ели. Мейбл смотрит на бордово-красный закат, и дни неминуемо уходят ровной стайкой белых лебедей. Уходят быстро, и время летит куда-то вдаль, там, где заканчиваются краски горизонта. Дипперу на это плевать. Он почти не глядит в сторону раскаленного до предела солнца, и только пьет пенящуюся газировку, а Мейбл кладет голову брату на плечо. Они часто так лежали на крыше этим летом, уходящим-уходящим летом, проскользнувшим так незаметно. Птицы в лесу смолкали, и только стрекот цикад, казалось, отвлекал от этой угнетающей тишины. Август близился к печальному завершению. Чемоданы стояли наготове, и самые жаркие, самые солнечные деньки были позади. Легкая серебристая дымка все чаще окутывала по ночам холодный воздух, вечера становились тихими и меланхоличными. Была только одна надежда в конце этого лета — надежда на то, что их День рождения как-то скрасит эту тоску. Двадцать девятого числа они весь вечер смотрели фильмы. Все они смешались воедино: комедии, ужасы, драмы. Диппер и Мейбл тысячу раз пересматривали «Манхэттен» с Вуди Алленом, все части «Крика» и «Пули над Бродвеем». Кажется, ближе к рассвету они свалились спать друг на друга, так и не увидев концовки «Чрева». Но Мейбл обязалась досмотреть, перед тем как рухнула на его грудь, ведь за весь фильм плакала бесчисленное количество раз и заснула с мелкими слезинками в уголках глаз. Концовка «Чрева» осталась загадкой только для Диппера. Мейбл же с утра, пока никто не встал, включила проигрыватель и, упав сердцем, продолжила просмотр. Опустошенность внутри Ребекки поглощала ее полностью. Последняя фраза, сказанная Томом, убивала без остатка. Мейбл сделалось тяжело. Том ведь был клоном, клоном ее любимого, так можно ли было назвать их запрещенную любовь липким — «инцест»? У нее вертелось это в голове, словно волчок. Что Мейбл знала об инцесте? Почти ничего, толком. Только то, что это слишком запретная тема для разговоров, что это ужасно неправильно и плохо. Но об этом думать не хотелось. Она вновь легла на грудь брата, укрыла их пледом и уснула — все самое интересное только впереди. Стэны разбудили их свистом и хлопушками. Диппер сонно улыбался, потирая красные глаза. Торт на кухне, до которого Мейбл дошла, едва не падая, украсили взбитыми сливками, больше напоминающие объемные белые облака, молочным шоколадом и пятнадцатью свечами. Цифра была странной. Непривычной. Со всех сторон сыпались поздравления. Зус пожелал им «всего хорошего, чуваки», а Венди, немного исковеркав слова Зуса на свой лад, заботливо, как младшего брата, похлопала Диппера по плечу. Подарки долго не заставили себя ждать: книги для него, платья для нее, конфеты, духи… — Мы поедем сегодня на ночевку, в лес, — шепнула им Венди, — только Стэну ни слова. Будут Тамбри с Робби, Ли, Томпсон, выпивка… — Последнее было бы кстати, — улыбнулся Диппер, и получил одобрительный кивок Мейбл. День был насыщенным: приезжала Пасифика, чтобы подарить им непривычно-дорогие подарки, от которых они норовили отказаться, они вместе катались на аттракционах, уплетали кучу мороженого («Ну ты же заболеешь, Мейбл!») и гуляли по центру города. Это все как-то вытеснило из головы Мейбл унылое «Чрево», и Дипперу ведь совсем необязательно было знать, так? Вечером Диппер и Мейбл сложили рюкзаки для ночной выездки в лес. Она, запихнув кое-как все самое ненужное, закурила свои «Camel soft» на подоконнике. Диппер молчал. Он присел рядом, взял у Мейбл сигарету, чтобы сделать пару затяжек, и положил руку на ее колено. «Camel» были любимыми сигаретами Мейбл, теми, что курили гангстеры из старой, давно позабытой Америки. Это давало ей какую-то неуловимую надежду на вечность и искреннюю усмешку на губах. — Ну вот нам и пятнадцать, — Диппер сощурился на сестру. — Да уж, — стряхнула пепел в окно Мейбл, — быть может, это не самое худшее, что могло случиться за это лето. — А то, что мы стали старше — плохо? Пальцы Диппера описывали круги, дуги и странные узоры на ее загорелых коленках. Это вызывало мелкую дрожь. — Сло-о-ожно. В школе сложнее, с людьми сложнее, в отношениях сложнее. Лето короче. Жизнь становится другой, Диппер. Оглянуться не успеешь, как нам уже восемнадцать и мы на пороге взрослой жизни. А там — никаких ночевок у Венди, никаких поблажек, никакого веселья. Только наши с тобой воспоминания — вот тут, — Мейбл коснулась рукой в районе солнечного сплетения. — Тогда я хочу, чтобы нам было пятнадцать вечно. Закат сгущался. Сумерки подступали ближе и ближе, и лицо Мейбл подсвечивалось золотыми, сиреневыми и розовыми цветами. Диппер чмокнул ее в лоб, потерся носом о щеку и сказал, что им пора идти. Только слова брата застряли где-то в пустоте подсознания. Пятнадцать — вечно. А к «вечно» Мейбл относилась скептически. Все равно утверждать, будто бога нет, лишь потому, что его никто не видел. Но Мейбл знала — бог есть, ведь кто-то оберегает их с Диппером. Оттого тихая молитва срывалась с ее губ каждую летнюю ночь. Они ехали в чащу на раздолбанной в хлам машине Ли, слушали что-то заупокойное с флэшки Робби, и фортепиано как-то растворялось в шуме и возне, стоящей в салоне. Мейбл смотрела в окно, ногами обняв свой бледно-голубой рюкзак, и держа брата за руку. В лесу они расположились у реки. Томпсон, несмотря на усмешки, кое-как развел костер, пожарил сосиски и налил всем светлого пива. Тамбри и Робби поспешили заняться друг другом, и вскоре их уже не было видно: они забрались в свою палатку. Венди рассказывала страшные истории, подсветив себе лицо фонариком, а Мейбл и Диппер пили одну бутылку полусладкого вина на двоих. Ночь казалась холодной: все жались к огню и друг другу. Звезды, рассыпавшись по темному, почти черному небу, постоянно пересчитывались Мейбл, а шепот елей вдали успокаивал. Сейчас грусть чувствовалась особенно сильно — завтра они уедут, и снова будут отчаянно ждать лета, посиделок с компанией Венди, неторопливых поцелуев на крыше. Их с Диппером чувства Гравити Фолз воспринимал как должное, этот крохотный, спокойный городок не мешал им быть самими собой. Ближе к полтретьего утра они на ватных ногах завалились в дырявую палатку. Мейбл что-то невнятно бормотала Дипперу в шею, без сил упав на подушки. Ей не спалось. Она лежала, укутавшись в его объятья получше любого одеяла, и слушала его дыхание. Мейбл была пьяна. Пьяна этой чернильной ночью, пьяна алкоголем, пьяна летом, подходящим к концу. Диппер закрыл глаза, но не спал. Она целовала его, легко и с особой страстью. Но сделают ли они это сейчас? В этом крайне будоражащем, безалаберном состоянии? Он был уверен, что сделают. Мейбл, нависнув над ним сверху, стянула свою толстовку и не задала никаких вопросов. Ведь лето заканчивается, и не может длиться вечно. Заканчивается. Длинные, чуть вьющиеся волосы Мейбл щекочут его шею. Воздух пропитан вином, хвоей и переизбытком чувств. «Заканчивается, заканчивается…» — заело в ее голове, как на старой пластинке из коллекции Стэна. Его руки были где-то на ее талии, поглаживая и сжимая ребра. Диппер все время торопился, и Мейбл, почему-то, тоже. Ее липкая от пота кожа сияла в лунном свете, исходящем сверху, из дырявой крыши. Оттуда сквозил прохладный ветер, обжигая голые спины. Сливочная пачка «Camel» в кармане джинсов Диппера измялась, и была закинута куда-то в угол. Перед тем, как перевернуть ее, он спросил в последний раз: — Вечно? — Вечно, — не задумываясь, выпалила Мейбл. Они вышли из палатки куда хуже, чем зашли в нее: растрепанные волосы сестры било по ветру, сама она была одета в его футболку, служившую платьем, а Диппер, напялив только джинсы, отыскал в том самом углу пачку сигарет. В куртке, оставленной Робби на пне, обнаружилась зажигалка, и они, присев на самом берегу перед ярко-синей рекой, могли видеть грязную желтую полоску света, играющую по воде бликами. — Я видела концовку «Чрева». — И не рассказала мне? — выдохнув сизый дым перед собой, ответил Диппер. — Ну, я думала, тебе будет не интересно, — соврала Мейбл. — В общем… Ребекка… она любила Тома не как сына. Точнее, я не понимаю, почему они не могут быть вместе, если Том — копия мертвого. — Быть может, потому, что она выносила его и… это было бы аморально. — О какой аморальности ты говоришь, — она поцеловала его в шею, — если сам, ну, понимаешь… — То что было в Гравити Фолз, остается в Гравити Фолз, и мы жутко пьяные, Мейбл. — Но ты же любил меня до этого? Сестра посмотрела на него с грустью и в блестящих глазах загорелась надежда. Диппер погладил ее по голове: — Конечно. Лето стремительно приближалось к своему завершению с каждой секундой.