Ржавые змеи

Старая история, неинтересная. Была у юного господаря наложница, и он её холил и лелеял, но пришло время, и она его предала. В каморке — липкий, обволакивающий запах нечистот. Испражнения, пот, грязь. Дышалось тяжело, и Гарса судорожно выдохнул в рукав кафтана. Через решётчатое оконце проникал тусклый свет. Привыкая к нему, юноша оглядел каморку из-под нахмуренных бровей: ржаво-коричневые стены, провисающий потолок. Гарса шагнул, и пол заскрипел под сапогами. Его люди остались у входа — их присутствие успокаивало. Так же, как вкус заострённой щепочки, которую он держал во рту и то и дело трогал языком. Не дать себе сорваться, не дать, не… Холодно. Здесь было настолько мерзко, сыро и холодно, что Гарсу передёрнуло. Лязг кандалов, сиплый кашель. Юноша сощурился и подался вперёд, чтобы разглядеть сгорбленного человека в углу. Потрёпанное платье — наверное, изначально белое, цвет покаяния. Сейчас — донельзя заляпанное. Свалявшиеся сальные волосы, некогда блестяще-медовые, пахнущие ароматными маслами. Волосы закрывали лицо, и Гарса видел только распахнутый в испуге рот. Олисава дёрнулась, кандалы звякнули и чуть сползли по запястью, обнажая пылающий след. Браслет стёртой кожи. Значит, других браслетов тебе было мало. — Гарса, — выдохнула она, осторожно подползая ближе — как позволяли цепи. — Господин мой, ты пришёл. Он скривился от омерзения, а Олисава, тряхнув головой, слабо, даже робко улыбнулась. — Я знала, что придёшь. Сам до последнего метался, а крыса, мол, знала. Гарса рассмотрел, что глаза у неё гноились, в них лопались сосуды. Ему захотелось отвернуться — а что раньше у неё были за глаза! Два кусочка янтаря, видных на просвет. Если подумать, никто не считал Олисаву по-настоящему красивой, но она была мёд и золото, прозрачный цитрин. Пьянящий вкус сидра, сладкие ароматы. Она — широкое скуластое лицо и крупный подбородок. Брови полумесяцем, полные губы. Теперь щёки впали, а бровь и губы рассек хлыст. Гарса стиснул зубами щепочку, стараясь унять гнев. На языке — вкус дерева. Дерево, дерево, виселица. — Мне сказали, завтра меня повесят, — Олисава закашлялась. Её грудь затряслась, а на губах выступила слюна, которую она неловко вытерла плечом. — Это правда? Правда. Гарса не ответил, — да что ей отвечать? — но она всё поняла. Опустила ресницы, длинные, мягкие, как бархат. Раньше он так их любил. Да и её любил. Наряжал в шёлк и парчу, тонкий шафранный лён, впитавший в себя раскалённый южный воздух и уютное мерцание городов. Сама виновата, что всего лишилась. — Мне очень жаль, — выдавила Олисава. — Мне жаль, что я сделала тебе больно. «Больно» случайно вогнать заточенную щепочку в десну. А отречься от Гарсы, когда между его приближенными потянулись нити заговора, сдать его, когда едва запахло переворотом, и щебетать у ног его врагов — это не сделать ему больно. Это вывернуть его наизнанку. Поторопилась. Я снова здесь, заговорщики болтаются у крепостных стен, и ты к ним присоединишься. А пока — пока сиди в каморке, где по углам слышна возня твоих побратимов-крыс, и бойся. Бойся. Олисава взглянула снизу вверх на него, угрюмого, страшного, и вздрогнула, будто от царившего вокруг холода. У Гарсы были серые глаза, но сейчас — почти чёрные. Злые. — Я жить хотела, — призналась девушка. — И до сих пор хочу. То, что ты трусливая изменница, трясущаяся за свою шкуру, уже не новость. — Что бы они со мной сотворили? Твоё тело даже остыть бы не успело, как они бы… меня… Кто предаёт из ненависти, кто — из жажды наживы и страха. Крысы бегут с тонущего корабля, а Олисава — к новому господарю. Чтобы было кому одевать её в дорогие платья. Чтобы у кого-то сладко щемило сердце, так же, как у Гарсы, пока по её коже сползали шершавые ткани и мягко опускались на ширамский ковёр. Тихо-тихо, как змеи. Теперь Олисава — дурная пародия на себя. Какая была живая. Весёлая. К ней тянулось зверьё и юркие приплоды черни. Она нежно шептала под треск очага в чертоге Гарсы, и от неё пахло цветочными лепестками и бергамотом, а не липкой грязью. У её дыхания был вкус сочных плодов, фруктового пирога и корицы, а не гнили. Сама виновата. Была амфора, пышная, ухоженная — такая, где хранили ароматные масла. Позолоченный флакон, — можжевельник, розмарин, мирра — а стала кособокой, пуганой. У Олисавы порван уголок рта, руки висели, будто плети. Вместо ногтей — мясо. Пытали. Гарса не заметил, как запустил пальцы себе в тёмные волосы. Конечно, пытали, он ведь сам приказал. — Ты хотел посмотреть, что со мной сделалось, — тихо произнесла Олисава. — Ты… доволен? Жёсткая усмешка. Губы как в судороге. Да. Гарса выплюнул щепочку под сапоги, а карие глаза Олисавы стали грустными и несусветно большими. Как будто он её предал, а не наоборот. Если бы Олисава осталась за его плечом, Гарса убил бы всякого, кто посмел бы на неё не так дохнуть. Но сейчас — нет. Получай то, что заслужила. Вместо браслетов — кандалы. Вместо ожерелья — петлю. Вместо нежного звука сползающих тканей — возню грызунов в каморке. — Хорош-шо. — Из её горла вырвался тихий протяжный звук. — Хорош-шо. Значит, судьба. Мне не дано умереть в богатом чертоге, спокойно, во сне. Олисава попыталась приподняться, и цепи жалобно лязгнули. Холодные, ржавые цепи — она не привыкла к такому. То ли дело пар в волшебно пахнущих купальнях и роскошь палат. — Пожалуйста, окажи мне услугу, — её голос стал похож на прежний, ласковый, от которого он млел, как пылающая свеча. Брови Гарсы сошлись над переносицей. Услугу, конечно. Насмотрелся — и довольно. Девушка повторила попытку улыбнуться. — Я не ищу прощения. Знаю, что не простишь. Боги мои, Гарса, я тебя всего знаю, — она захотела сдунуть прядь, снова упавшую на лоб. — Но умоляю: не злись на меня… так сильно. О, он не злится. Его просто трясёт от гнева. — О моей душе плакать поздно, — улыбка стала кривой, а губы задрожали, словно перед истерикой. — Говорят, предателей у дороги закапывают. Но с тобой что будет? Только не делай вид, что беспокоишься. За свои грехи Гарса сам ответит. — Об одном прошу: простись со мной не как враг. Расстанемся людьми, которых связывало много хорошего. И Олисава протянула ему перебитую руку. Это далось ей с трудом. От лица отхлынула краска, напряглось опухшее плечо. Гарса стоял и смотрел на её пальцы с отвратительно вырванными ногтями, а видел ладонь, на ощупь похожую на подтаявший воск, и холёные запястья, которые целовал. Тогда лицо ему изменило. Старая история, неинтересная. — Брезгую я к тебе прикасаться, — он впервые подал голос. Хриплый, надтреснутый. Олисава отдёрнула руку, будто обжегшись. Улыбка стала рассеянной, а в уголках глаз накипела слеза, которую девушка попыталась утереть. — Понимаю, — сглотнула. — Тогда да хранят тебя боги. Пусть они дадут тебе победы… Гарса уже не слушал. — …и женщину верней и храбрей меня, — говорила Олисава, а он развернулся и, не оглядываясь, вышел к своим людям. В каморке жутко смердило — казалось, от этого запаха не отмыться. Когда Гарса пересёк коридоры, ударил по дверям и глотнул свежего воздуха, то закашлялся. Его грудь полоснуло болью.