Самая страшная мысль

В руку ложится нож, в руку ложится кольт — во мне как будто кровь закипает со сталью загубленных поколений. Сейчас я только-только по-настоящему выучил, как смеяться всегда, и теперь легче, пусть иногда паническая эйфория выбивает из-под ног почву. Она неизменно следует за этим чувством — ну, ты знаешь его, — чувство, что в тебе от головы до грудной клетки пусто. Нет, ну знаешь же, точно знаешь. Оно такое обыкновенное, как головная боль с недосыпа. Я привык. Нормальный сон вообще не для меня. Наверное, все охотники видят слишком много кошмаров — по крайней мере, мне хорошо так думать. Ещё хорошо думать, что до меня тоже был кто-то, на кого слишком много взвалилось, и точно так же будет после. Плохо думать, что тьма растёт в геометрической прогрессии. Раньше казалось, что когда-то давно, в самой трещине древности, вот тогда и были самые настоящие тёмные времена, но ведь это не так. Тьма беспрестанно мутирует, но всё же неизменно хочет знать, как мои кости, именно мои кости будут хрустеть на зубах. Всегда хотела. Из меня бьёт ключом дух войны. Желания и амбиции меркнут перед ним, и любая мысль обо мне, о мечте умереть в тихом рутинном благополучии — унылая, недосягаемая ересь. Ведь даже последнее не-пусто, единственное не-пусто, главное не-пусто когда-то давно так изгрызло мне мозг своей невоплотимостью, что когда всё-таки воплотилось, я слишком долго не мог в это поверить. Теперь оно одно остаётся со мной в приступах пустого страха ни о чём. Ни о чём — потому что боятся уже, считай, нечего. Самое страшное со мной произошло не раз и не два. Я привык. Я много терял. И поэтому, кстати... Я много потерял времени на ложь и скрытность, и поэтому я, сколько бы не выгрыз стали и с какой бы скабрёзностью не улыбался, его про себя всегда буду называть «моей любовью». Когда я трахаю его в дешёвом номере на застиранных простынях, зная, что хлипкая одноместная кровать сломается под нами двоими, непременно сломается, — это не слишком похоже на высокую поэзию. Но это не слишком похоже и на правду тоже. Это слишком хорошо. Для меня — слишком. Времени нам никогда не будет достаточно: его даётся немного на крохотную человеческую жизнь, а нам ещё меньше обещалось. И того хуже — мы его не брали. Потому что я не мог поверить. Потому что сучка Руби. Потому что любовь моя — кусок тупого идиота. Потому что я не лучше. Потому что Аластор почти запускает язык мне в ухо, нашёптывая что-то о бесполезности сопротивления, и потому что улыбается Лиза, а я думаю, что язык Аластора в ухе перенести было легче. Всё это — время, которое я постоянно теряю. Моя любовь считает, что тоже теряет. Что ему оно тоже нужно. Видит бог (если ему ещё не наскучило смотреть, как мы извиваемся на плоскости планеты оторванными хвостами ящериц), я бы хотел стереть моей любви память. Лишь бы он никогда не думал, что я существовал, и что он нуждался в моём существовании. Так нуждался, что весь мир готов был заложить в ломбард дьяволу. Себе бы я память стирать не стал. Я бы впитал ещё раз каждую секунду, травился бы ими и помнил бы всё. Голос, губы, такие дурацкие (не смей стричь) волосы, и всё, что он может со мной сделать. И точно бы помнил ещё его подо мной. Я чувствую, что буквально для этого был создан: даже не для него, а для того, чтобы стать самым скверным, который у него мог бы быть, но идолопоклонником. Ну, ещё немного для того я был создан, чтобы кого-то успеть спасти в этом адском круговороте безумного существования. Я так думаю. Вообще-то думаю обо всём этом я многовато, и мне бы не стоило. Отец с детства приучал выполнять, а не думать, но отца уже давно нет, а я слишком долго забивал свою голову. Ты просто загляни теперь туда. Жутко, да? А когда почти-пустота нападает приступом, голова становится совсем лёгкая; и земля как будто исчезает из-под ног. В руки ложится нож, в руки ложится кольт, и они делают то, что нужно, даже перед лицом самых ужасных детей тьмы, голодных до моей глотки, голодных до его глотки. Я привык. Но в висок всё равно стучит эта мысль, самая страшная мысль, которую не задушить, не избавиться от неё, сколько бы лет ни прошло, сколько бы я ни прошёл через тернии на пути к звёздам над моим трупом. Самая страшная мысль... Точно я не скажу, о чём она, и пусть она всё время рядом скользит тенью, — я не хочу, не могу, не собираюсь смотреть ей прямо в лицо. Мало ли монстров в моей голове?.. Не все они стоят того, чтобы вытащить их на свет. Самая страшная мысль, конечно, должна быть о том, что я снова потеряю мою любовь. Да, точно, узнаю её, ведь именно о том она и есть. Разумеется. Страшнее всего, страшнее всего — меня укачивает в этом шёпоте, — страшнее всего, да, страшнее всего, страшнее, страшнее всего... Мне остаётся только ждать своей участи. Всё равно это только моё бремя. Не мог никто сделать этого за меня. И я бы всё равно не смог жизнь с ним рядом прожить, а не провоевать бок о бок. Такова судьба, злой рок, предназначение, предначертание, чёртова убийственная определённость, по которой мы идём истекать кровью, снова. И я привык, ко всему привык, просто потому, что не могло быть иначе. Не могло же? Не могло же? Не могло?!..