Ты будешь первым

Чон устало прикрывал глаза и потирал переносицу. Ему не так давно исполнилось двадцать, а он только сейчас смирился со своим положением в полной мере — он омега, которому предстояло всю оставшуюся жизнь подставляться под альфу. Желательно, под любимого, конечно, и истинного. Но тут уж как повезет — не каждый омега дожидался своего альфу, не каждая истинная пара воссоединялась. Многие годами не находили человека, предназначенного для него и под него. И Чону кажется это самым ужасным, что могло его ожидать. Он в меру симпатичный: правильные черты лица, четкие скулы, красивый разрез глаз и аккуратная форма губ играли не малую роль. Чон не раз устало закатывал глаза, когда его пытался подцепить в очередном клубе какой-то малознакомый ему альфа. Он скромный омега, но друзьями не обделен. Он не переживал по поводу того, что некоторые из них — альфы. Чон временами не отказывался от походов по клубам, если того невозможно было избежать — Чимин уговаривал, на шею вешался и стонал о том, что сдохнет от скуки со своим альфой в этой дыре, а отказаться уже невозможно. Там Хосок впервые встретил его. Нет, он не видел его лица, голоса не слышал, и даже цвета волос нормально разузнать не смог, но запах сбил его с ног — у парнишки подкосились ноги, а сознание отступило на второй план. От одной только мысли, что это, возможно, его истинный — тело сводило судорогой, а сердце… А сердце вообще, кажется, остановилось и отказалось стучать в привычном ритме. Чон прикрыл глаза, отдаваясь музыке и вырисовывая в голове образ этого парня. Парня, да, он уверен, что это был не мужик тридцати лет с двумя браками за спиной и тремя детьми на плечах — такие тут просто не тусуются. А на лицо лезла глупая и по-детски наивная улыбка — принять в сердце незнакомого тебе человека, лишь потому, что его запах заставил потеряться в пространстве и времени. Омега пил, в меру, но сегодня три опрокинутых шота дали о себе знать — тело на танцполе пьяно пошатнулось, а в глазах впервые с подросткового возраста проявилась пелена тумана. Стало душно, и ужасно захотелось на свежий воздух, что Чон проигнорировал. Он прошел в душное помещение и припал лицом к зеркалу, включил воду и ополоснул лицо. Не помогало — три пуговицы на легкой рубашке ловко выскользнули из прорезей, а сам омега вздохнул полной грудью. Мерзко и противно, в туалете пахнет потом, табаком, течной омегой и спермой. Чон неловко хохотнул — хоть у кого-то личная жизнь проходит интереснее, чем у него. Он брел по клубу неразборчиво, но когда наткнулся на незапертую комнату, то ввалился туда незамедлительно. В комнате царил полумрак, и Чон, спотыкаясь, упал прямиком на диван. Мягкий, кожаный светлый диван — Хосок видел это так отчетливо, а дальше — провалился в дремоту — от выпивки его в последний раз так разносило около года назад. В последующие разы он умел себя контролировать, а сегодня все как-то пошло отнюдь не так, как планировал омега. — Вот это сюрприз! Когда голос раздался где-то в этой же комнате — Хосок проснулся. Простонал неловко, потому что хер его знает, сколько он тут проторчал, но тело от неудобной позы затекло и сейчас неприятно заходилось покалываниями. Перед глазами все та же белая кожа, которой обтянут диванчик. Нагрелся под его телом и теперь не холодил, как было ранее. Хо не видел лиц, но по голосам определил, что людей появилось в комнате четверо. По запахам же распознал в них троих альф, с одним из которых следует омега — сильный запах альфы покрывает омежий аромат полностью, говоря о серьезности их отношений. А после омега задохнулся воздухом и потерялся окончательно — один из них принадлежит тому самому альфе. Хосок не соображал толком, когда переползал на сильный и хрипловатый голос. Когда падал головой на чужие бедра и неосознанно утыкался лицом в пах альфе. Он лишь вздрогнул едва — альфа аккуратно погладил его по голове и рассмеялся над одной из глупых шуток ребят, что были с ними в комнате. Рука альфы скользила аккуратно, будто расчесывая скомкавшиеся пряди и массировала кожу головы. Альфа не переступал той тонкой грани, но и не скинул с себя омегу, посмеявшись над ним. А Хосок тонул — в запахе, в мимолетной ласке, в надежде на то, что альфа принял и признал. Он ведь его — хмельной мозг омеги упорно твердил об этом, а сердце выскакивало, словно поддерживая слабую надежду омеги. Хо упустил тот момент, когда рука альфы скользнула на его шею, чуть сжимая ее и массируя пульсирующую жилку на вене. Чон понял, что позорно начал заводиться и увлажняться — анус неприятно зудел, а первые капли смазки пробежали по бедру, омега пропустил сладкий стон. — Кажется, развлечемся, — чужой смех резанул слух, и Хосок оторвал лицо от чужих бедер, пытаясь уловить, откуда исходит звук. — Это мы отлично выбрали комнату, — вторил другой альфа, его омега лишь недовольно фыркнула, невесомо ударяя кулачком его плечо. Рука на холке дернулась, скребнула по позвонкам, альфа, на котором покоилось его тельце, чуть рыкнул. Чон вздрогнул от его голоса — парень явно не оценил их шутки. За это Брюнет был ему более чем благодарен. — Мы ж пошутили… — Съебались отсюда, — Хосоку послышалось, или эти хрипящие звуки, сливающиеся в единое предложение, и есть голос его альфы? Низкий, хриплый и, если шестое чувство не подводит, прокуренный дорогими сигаретами. — Мин, мы же просто, — начал было один из них, мгновенно затыкаясь. Что случается дальше, Хосок просто не знает. Они остаются наедине — Чон просто тонет в запахе и нарастающих ощущениях — руки на талии, что тянут на себя, губы у виска и глубокое дыхание парня. Альфа тянет его на себя уверенно, без особых усилий — Хо безвольной игрушкой заползает на него — усаживает на своих бедрах и ведет языком по шее снизу вверх. Чон никогда не любил такое, но сейчас, в руках этого альфы Хосок плавится, как пломбир под июньским солнцем, обмякая на чужой груди и едва цепляясь тонкими пальчиками за крепкие плечи. — Как тебя зовут? — спрашивает этот самый «Мин», вскидывает бедрами, потираясь возбуждением о его ягодицы. — Хосок, — давит он, поспешно добавляя: — Хо. Просто Хо. — Хорошо, Хо, — соглашается парень, и Чон поклясться готов, в голосе незнакомца — играет усмешка. — Меня зовут Юнги, — шепчет он с минуту позднее, обдумывая что-то и замирая — Чон в его руках трясется от ожидания. — Хорошо, — он легко кивает головой, — Юнги-и, — голос срывается на стон, когда Юнги прикусывает тонкую шею, смеясь сквозь стиснутые зубы. И, кажется, Хосок первым не выдерживает, припадает к губам альфы, жадно и грубо целуя, протискивая язык сквозь сомкнутые губы и обескураживая альфу своей напористостью. Впрочем, тот быстро вливается в эту игру, отстраняется, чтобы глотнуть воздуха и, сжав ладонями ягодицы, подтаскивает омегу к себе впритирку, без единого сантиметра между ними. Резко, грубо и страстно — оба тонут в водовороте чувств, тормоза срываются. Хосок запрокидывает голову, подставляя шею под шквал поцелуев — Юнги жарко целует его под челюстью, ведет губами и втягивает молочную кожу, играясь с ней языком. Ладони сминают его ягодицы настойчиво, Хосок мнет плечи альфы, стягивая с него одежду. Рубашка, кажется, расстегнутая на три пуговицы — в темноте не разглядеть. Да и какая к черту разница, что на нем за тряпица, если она мешает прикоснуться Хосоку к стройному телу его альфы? Он жадно дышит воздухом, глотает его ртом, ощущая, как пропитывается воздух смешавшимися запахами, с нотками сладости и тягучего возбуждения — это как-то совсем интимно и чувственно. Юнги, руки которого ползут под майку, подцепляют за край и стягивают, замирает, пытаясь разглядеть тело омеги. — Ты красивый, — дышит часто, когда произносит, в самую ключицу, обводит ее языком и прикусывает. Хосок не знает, что ответить, выгибается навстречу прикосновениям и как-то пытается отвечать, но попытки жалкие и неумелые. У Хосока вообще-то это впервые, но почему-то, отдаваться неизвестному альфе в одной из комнат очередного клуба — как-то правильно. Почему? Потому что твой, и этим все сказано. Юнги раздевает его уверенно, как положено, лаская и заводя и без того разгоряченное тело парня — ненароком цепляет возбуждение, когда стягивает джинсы, по ягодицам проходится рукой, когда снимает с него белье. И Хосок лишь приподнимается, позволяя избавить себя от всего, потирается о грубую ткань на альфе и хнычет, чтобы тот ее стянул. Альфа касается его члена рукой, и Хосока током прошибает, тот подкидывает бедрами, толкаясь в сжатый кулак — Мин улыбается, целует его сомкнутыми губами в висок и дышит, не отстраняясь. Сердце стучит, как бешеное, норовясь пробить ребра и выскочить из груди. Внизу все стягивает узлом, а желание становится нестерпимым. — Хочу тебя в себе, — сдавленно произносит Хосок, находя губы альфы своими. Юнги подается вперед первым, легко чмокает, а позже, когда Хосок безропотно разжимает губы, углубляет поцелуй. Совсем приятно и спокойно. А целовать этого альфу — пиздец как хочется. Чтоб до нехватки воздуха и покалывания в припухших губах. Ладони Юнги скользят по обнаженным ногам омеги, отчего Хосок как-то нервно вздрагивает и замирает под желанными прикосновениями, отрываясь от губ. — Повтори, я не расслышал, — откровенно смеется этот альфа, недвусмысленно подкидывая бедра и врезаясь возбуждением в накаченные ягодицы. — Я сказал, что хочу, чтобы ты меня трахнул, — насупившись, повторяет Хосок. Ситуация была крайне странной для Хосока — вот так вот предлагать себя… В новинку. Совсем. По нервам била дрожь неуверенности и предвкушения. А сам омега стал понимать, что начинает нервничать, до ступора и самой настоящей — подкатывающей постепенно — истерики. — Ты будешь первым, — сквозь комок в горле шепчет он, не поднимая извиняющегося взгляда. — А с девственниками особо далеко не зайти. — Все получится, милый, — он добро целует его в висок, сгребая в охапку и гладя ладонями по спине. Отчего-то этого парня хочется вознаградить за такую ценность и заласкать до экстаза. — Просто расслабься и наслаждайся, — ухмыляется парень, проскальзывая между его бедер, лицом аккурат между разведенных в стороны ног. — Что ты собрался… — Хосок не договаривает, стонет и хватается за волосы альфы, сжимая их в кулаке. Щеки покрывает румянец. Юнги уверенно дует на головку члена, маячащего перед его лицом. Кажется, дыхание у Хосока совсем сбивается, глаза распахиваются, а губы непроизвольно распахиваются, глотая воздух. Проводит языком от основания до головки, щекочет под уздечкой и помогает себе рукой, играясь с поджавшимися яичками. Хосок отзывчивый — сжимает пальцы в его волосах, но не отстраняет, послушно принимая желанную ласку. Юнги вылизывает головку с определенным энтузиазмом, вырывает из омеги обрывистые вздохи точными движениями головы. Ласкает по всей длине, заглатывая полностью. Когда Юнги пытается отстраниться, Хо недовольно мычит, пытается засадить глубже и снова стонет, когда головка упирается в стенку горла — мокро, жарко и горячо до безумия. Мин позволяет, щеки втягивает, но следит за тем, чтобы Чон резко и глубоко не двигался, гонясь за фантомным наслаждением. Вздохи учащаются, темп нарастает, и Хосок неожиданно толкается по самые гланды. Юнги отстраняется под недовольный стон. — Вообще-то это ты просишь себя трахнуть, — вскользь напоминает он. — Извини. — Не извиняйся, — Юнги вновь смеется, улыбается несдержанно, и Хосок готов поклясться, что ничего более прекрасного не видел в своей жизни. Хосок жадно следит за тем, как альфа стягивает с себя одежду, обнажая все больше и больше участков кожи. Неужели он и правда реальный, думает тогда Чон, неуверенно касаясь его ладонями, ведя кончиками пальцев по телу и вздрагивая, словно пораженный ударами тока. — Перевернись, — несдержанно просит Юнги, проходясь рукой по своему члену и размазывая смазку. — Да, на четвереньки, Хосок. Собственное имя из уст истинного — а Чон в этом не сомневается — альфы запускает кровь по телу и тепло где-то на сердце. Юнги пристраивается позади него, аккуратно потирается о его ягодицы и, пропуская ладонь между их телами, касается пальцами входа. Хосок уже проработан, это заставляет как-то недовольно рыкнуть. — Я сам. Пальцами, — опять сипло произносит он. Вот такая она — жизнь двадцатилетнего одинокого омеги, с пальцами одинокими холодными вечерами, когда члена в заднице хочется до скрежета зубов. — Я таки не услышал от тебя… Что я там должен сделать? — Юнги проходится членом между половинок, шепчет на самое ухо, обдавая дыханием. Хосок потирается в ответ, обоюдно, выгибается навстречу, вжимается в его тело сильнее, сокращая расстояние до минимума. Хо течет, Юнги это чувствует — влагой расходится по члену. — Трахни ты меня уже, — выстанывает Хосок на высоких нотах, врезаясь в его пах, — Хочу, чтобы ты входил в меня раз за разом — глубоко, коротко, быстро, медленно, все как тебе угодно. Хочу чувствовать тебя всего, целиком, без остатка. Хочу, чтобы прижимался ко мне, когда трахаешь, грудью, руками, чтобы покрыл меня всего. Хочу твое тело под пальцами, когда буду стонать и впиваться в тебя ногтями. Хочу слышать тебя, видеть и чувствовать. Юнги гладит его по напрягшейся отчего-то спине, пересчитывает пальцами ребра и давит на позвонки, совершая имитацию толчков. — Хочу раздвигать для тебя ноги и подставлять тебе свой зад, когда тебе будет это угодно. А еще… Я и так весь теку, а ноги у меня уже готовы подкоситься. Хосок прогибается в спине. Падает грудью на кожу и выпячивает зад, в очередной раз прижимаясь к альфе. Крутит бедрами настойчиво и нетерпеливо. Юнги отстраняется, входит резко, загоняя по основание, и слышит болезненный стон — Чон не ожидал. Но омега не отстраняется, с готовностью принимает его и лишь отыскивает ладонью его ладонь, чтобы сжать. Пальцы Хосока сжимают пальцы Юнги при каждом толчке, не от боли, от наслаждения и желания ощутить этого альфу еще ярче — через прикосновения, через руки и через кончики пальцев. — Расслабься, милый, — шипит альфа последнее слово, когда Хосок зажимается — мышцы, явно не привыкшие к такому, сжимаются против его воли. Юнги что-то шепчет, перебивается разовыми попытками толкнуться и понимает — Хо не виноват, просто не готов к такому. А омега пытается совладать с собственным организмом, расслабляется на минуту, но после очередного толчка, вновь сжимается вокруг члена. Парень явно постарался — двигаться стало легче. Желаемого темпа Юнги, конечно, не взял, но двигался размеренно и четко, да и мышцы с каждым разом поддавались на его движения. А когда Хосок привык окончательно — расслабился и потерялся в толчках и собственных стонах, перебиваемых шепотом Юнги о том, «какой же ты сексуальный», Мин стал вбиваться в него. Когда на члене у тебя омега зажимается минут десять, а потом вдруг расслабляется — тормоза сшибает окончательно, думаешь лишь о том, как бы не вытрахать из него душу окончательно. Вот с Юнги так же — он берет его быстро и глубоко, короткими толчками, проходясь ровно по простате — для остроты ощущений. У Хосока на щеках алыми пятнами — румянец, и не понятно — от стыда за собственную несдержанность в желаниях или от охватившего его возбуждения. Юнги целует его мелко-мелко, покрывает собой полностью, падая грудью на спину. Такого Хосок явно не ожидает — дышать становится тяжело, а когда губы касаются холки, то дыхание выбивается. Юнги покрывает его россыпью мелких поцелуев, ровно, как и звезды ночное небо — до сияния и трепета. Чон подается навстречу толчкам, принимает его в себя и позволяет сжимать бедра до синяков, сдирая кожу до красных царапин по ногам. — Поцелуй… — шепчет Хо едва слышно, пытается повернуть голову и по смешному вытягивает шею, пытаясь примкнуть к губам альфы. — Поцелуй, — вторит ему Юнги, целует аккуратно, не вторгаясь в рот языком, как-то нежно и ласково. Что совсем не идет в сравнение с грубыми движениями. Юнги вообще-то замирает — Хосок под ним неловко вздрагивает, мычит в губы, топя поцелуй и кончает, мелко сокращаясь. Зажимается на его члене так, что Мин недовольно шипит. Отключиться Хосоку не дают лишь руки парня и его укусы по телу. Мин сейчас заботится лишь о себе — Хосок понимает, тоже удовольствия хочет. И лишь когда альфа кончает — Хосок теряется в ощущениях. Мин выскальзывает из него, до узла дело не доводит и сжимает пульсирующий член в ладони, дыша мелко и шумно, на ухо омеге. Чон засыпает там же. Просто моргает и в один из моментов не открывает больше глаз, дыхание выравнивается, а мозг отказывается дальше работать.

***

Тело ломит, а в голове черным по белому тот факт, что вчера Хосок трахнулся с альфой. С истинным, вроде как, альфой. Хосок оглядывается по сторонам, сердце бьется безумно — в комнате все пропиталось ими двумя. Альфа лежит за его спиной, прижимается весь к нему, как беззащитный омега и дышит в шею, в место очередного засоса — там, где чуть тянет и ноет. Блондин, — очередной плюсик в списке оправданных фетишей. Бледный, — и снова в точку. Подтянутый и худой в меру — главное, что ребра не просвечиваются. И Хосоку определенно все это нравится. Он касается пальцами челки и не дышит, боясь потревожить его своими прикосновениями. Прокручивается в его руках, чтобы получше разглядеть лицо. Отстраняется немного, трогает невесомо, пока не слышит недовольное бурчание — зажимается весь, притворяясь, что это не он секунду назад бессовестно тянул руку к паху парня. — Господи, поспи ты хоть еще немного, — голос отражается от стен, хриплый ото сна, он звучит совсем басисто. — Какого хрена ты так рано встал. — Я… Просто… Мы, — начинает заикаться Хосок, приоткрывая глаза. Альфа смотрит на него в упор. И, о Боже, он еще и голубоглазый. Мысли давятся, и Хосок не находит ничего лучше, как подарить альфе утренний поцелуй и добродушную улыбку. — Что будем делать со всем вчерашним? — неуверенно спрашивает он. — Ничего, — Хо закрывает губы, так и не решаясь что-то договорить. — Мы же истинные. А значит с этой ночи мы вместе, и никак иначе. Хосок, кажется, забывает, как дышать. А Юнги обнимает его покрепче и утыкается лицом в шею, совсем тихо добавляя «а еще я буду последним».