Конфетка

Он ненавидел это – быть беспомощным перед этими власть предержащими, не иметь голоса, а главное – не владеть ничем, кроме своих мыслей. Протеусу он сейчас принадлежал со всей начинкой и, что хуже всего — раздразнил эту сволочь, оттягивая неизбежное. Явиться пришлось вместо дневного времени уже к вечеру; конечно, Проул взял все документы, которые наработал по заданию сенатора, при этом умудряясь быть где угодно и отказываться от личного контакта, ссылаясь на загруженность, но всему приходит конец. Собственно, увидев сегодня фейс сенатора на экране связи, он понял, что добегался, и приставленный охранник показал серьезность намерений. Проул злился: его смущала вся эта ситуация и собственная несдержанность, хотелось вмазать сенатору и удрать, только некуда… Протеус вальяжно вошел в кабинет. — Ты соизволил почтить меня своим присутствием? — красавец улыбался, строя оптику, и от этого Проул сглотнул: как, шлак его, на это реагировать? — Прибыл, как только закончил задание, — Проул протянул документы, и сенатор в клик оказался рядом; датапады разлетелись по полу, улыбка сменилась на усмешку. — Хватит прятаться, красивый… мой, — последнее слово Протеус выделил особенно, пожирая оптикой прекрасную фигуру праксианца: что говорить — не менее красив, чем он сам. А Протеус ценил красоту и невинность, а еще это желание идти поперек — разжигает азарт. Сенатор поймал подбородочную метку, заставляя помощника поднять смущенную мордашку, и медленно облизнулся, любуясь реакцией. Проул не знал, куда деть манипуляторы: хотелось оттолкнуть сенатора и отвернуться от похотливого взгляда, но потом… он старался держаться сдержано, однако страх пробился в виде дрожи пальцев. А Протеус любовался – он поймал дрожащий манипулятор и провел глоссой по пальцам, смущая еще сильнее не столько действием, сколько пристальным взглядом… и Проул отвернулся, зажмурив оптику. — Не надо, — выдавил он, и хлесткая пощечина обожгла лицевую, заставляя распахнуть оптику. — Не смей отворачиваться, — помощника резким движением прижали к себе за корму; сенатор, продолжая крепко держать Проула за манипулятор, коснулся его губ своими губами – пока что почти невинно, снова проверяя реакцию, показывая, что боль – только от неповиновения, и виноват в ней только сам Проул. Сенатор теснил нервно дергающего дверками помощника к низкой узкой платформе для ожидания; праксианец, упершись в нее ногами, выставил ладони – почти подпрограммно, и сенатор тут же потерся об них грудными пластинами. Протеус, пользуясь замешательством, распустил свои манипуляторы – где невесомо, а где стискивал до немого вскрика прекрасный белый корпус: он знал, как заставить сдаться, и вот уже легкий толчок принуждает Проула оказаться на спине, а колено сенатора давит между ног. Помощнику только остается вцепиться в платформу и смотреть в похотливую оптику – не отвернуться… Желтые руки творили что хотели; сенатор впился в светлые губы уже откровенным поцелуем, почти терзая неумелого меха, отрываясь, только чтобы полюбоваться. Он любил развращать их, делать подобными себе, но податливыми. Протеус уже отбросил часть своей брони, в том числе и паховую, заставляя помощника ласкать свой коннектор пальцами, пока сенатор вскрывал его капот и зарывался в тонкие пластины, закрывающие Искру. Проул сорвался на стон, всхлип – как же не хочется, но надо: он уже мокрый от масла и хладагента, грудь не закрыть, сияние Искры пробивается, и он ощущает, как проступает контакт-гель, заполняя порты — резкий рывок вентиляцией, и капли срываются на горячие сдвинутые пластинки защиты, и по нейросети прошибает юникроновой смесью кайфа и боли… Паховой Проула сенатор лишил легко – тот не сопротивлялся, только снова застонал: пальцы дразнили первое кольцо, заставляя его сокращаться. Сенатор не любил ломать свои игрушки, даже если весь их невинный вид говорил о том, что им надо сделать больно. И первое, что почувствовал Проул, – как его растягивают, заставляя вхолостую сжиматься септы и прощелкивать захваты; как Протеус, усмехаясь, зажимает внешний датчик и скидывает статику. Как его так выгнуло, и почему смазка – горячая, липкая – запачкала не только бедра, но и оказалась на глоссе? Первый толчок все равно отозвался болью – Проул едва не прокусил хозяйничающие во рту пальцы вместо облизывания: контактные иглы коннектора проехались по нежным стеночкам, прокалывая пленки микропортов, выстраивая рисунок подачи энергии, и вдруг снова были вывернуты. Проул мотнул шлемом, дернулся и был прижал за дверки – чужие ладони припечатали их к платформе. Сенсоры впервые активировались; Протеус довольно стонал, двигая бедрами, раскачивая воющего меха под ним: просто подключиться неинтересно, слишком быстро вылетит, а вот вздрюченный – будет откатывать по полной. — Мой! — сенатор навалился на него, прорвав последние пленки; стыковка заставила молодого меха заголосить и отчаянно вцепиться в чужие плечи, ноги дернулись, но волна энергии, накрывшая по самый процессор, смела все попытки к сопротивлению, запустились протоколы коннекта – это стало сильнее его. Проул содрогался всем корпусом в такой подаче, а Протеус всласть тискал подвластный корпус, полностью зависящий от него, и стонал под откатами — яркая, сладкая конфетка! Еще и еще – целовать и кусать нежные губы, потерявшие свою строгость; сенатор задрал чужую корму выше и, не жалея собственные иглы и провода, задвигал бедрами, не разрывая соединения: пусть покричит. Перезагрузку Проул осознал, только придя в себя, но так и лежал на платформе с раздвинутыми ногами; в порту ныло, губы, кажется, прокушены, полностью загружаться не хотелось, а только свернуться, закрывая беззащитные механизмы груди и больное место. Однако этого сделать не дали: резкий укол по внешнему датчику вынудил резко сесть и тут же встретиться лицевая к лицевой с сенатором. — Отчетом доволен, собирайся, — Протеус помогал вернуть на место броню, делая это так же развратно, как и срывал, но с нежной улыбкой, задерживая манипуляторы то на паху, то на грудной. Проул ощущал себя ужасно грязным и опустошенным, несмотря на почти любовные действия сенатора — все равно болит и хочется смыть все, желательно из процессора. — Еще увидимся, — Протеус на прощание сверкнул оптикой, и Проул ощутил, как дрожат коленные шарниры.