crash

...Crash, crash, burn let it all burn This hurricane's chasing us all underground...

      Аркхэм насквозь пропах гарью, и всюду, куда ни глянь, замызганный кровью пол усеивали обезображенные трупы в черном обмундировании охраны. Харлинн Квиннзель задыхалась, чувствуя, как отвратительный запах пропитывает каждую клетку тела, каждую мышцу, каждую чертову мысль. Она, обезумевшая, испуганная и захваченная паникой, окутанная желанием быть полезной, даже если вся ее роль – пушечное мясо, бежала по мрачным, запутанным лабиринтам-коридорам лечебницы, мысленно удивлялась собственной ловкости и неведанным чудом умудрялась не спотыкаться на своих высоченных шпильках о тела.       Тот хаос, о котором амбициозная доктор Квиннзель так грезила, день за днем утопая в ледяных глазах Джокера, оказался отнюдь не романтичным, совсем не таким, как в глупых любовных романах, которыми совсем еще юная Харлинн зачитывалась по ночам. Этот хаос здесь, сейчас, он реален, он безжалостно ломает каждую ее кость, въедается в каждый нерв, подобно горькой, густой патоке, этот хаос разрушает, выжигает изнутри ее крошечное, бьющееся, как у загнанного в ловушку кролика, сердце. И Харлинн, наверное, прекрасно знала, к чему все идет, отлично осознавала, что безумие в глазах мистера Джея – вовсе не притворство, совсем не тот глупый приемчик, чтобы соблазнять девушек, падких на плохих парней.       Джокер безумен до мозга костей, сумасшедший, каждой клеткой своего тела, каждой частицей больного, изощренного разума. И трупы реальны. И огонь – тоже. И мерзкий, металлический запах крови сводит с ума. А она – забитая в угол, опущенная на самое дно. Несчастная? Жалкая? Нет, чертовски глупая…       Кроваво-красное, будто кислотное пламя бушевало, безумствовало, пожирая злосчастную лечебницу метр за метром, и Харлинн, изо всех сил стараясь не задохнуться, бежала на звук оглушительных выстрелов, мимо входов и выходов, мимо собственных шансов на спасение. Она, загнанный в угол глупый кролик, чудом не сломав длинные ноги, сломя голову неслась в самое пекло ада, чтобы стать его полноценной, неотъемлемой частью. Сама тянула себя ко дну, сама, сложив хрупкие ладошки на груди, легла в холодную могилу и засыпала себя землей, но все еще, где-то в глубине души, искренне веруя, что ее мистер Джей, ее Пудинг, подаст ей руку, вытянет наружу, но…       Крепкие руки резко хватают Харлинн из-за угла, она вскрикивает от неожиданности и панического страха, но голос тут же обрывается, когда ладонь грубо зажимает ей рот, и, мгновение спустя, доктор Квиннзель оказывается в разгромленной больничной палате с серыми бетонными стенами. - Мистер Дже… - Харлинн не узнает собственный голос, пищит, тщетно пытаясь разглядеть Джокера в полумраке, пытается казаться смелой, но не успевает договорить – ледяная ладонь снова зажимает ее рот, а вторая рука, вдруг появившаяся из темноты, с силой толкает Харлинн в стену, заставляя болезненно удариться затылком. - Заткнись! Замолчи, Тыковка… - Хриплый, обольстительный голос, знакомый до дрожи, заставляет блондинку повиноваться, замереть, даже когда неестественно длинные пальцы левой руки крепко сжимаются на тонкой шее. – Я соскучился, доктор Квиннзель… - Джокер приближается вплотную, холодный, как мертвец, но дыхание его – огонь, вдруг обжигающий ухо Харлинн, а его руки – ледяные оковы, все сильнее, все безжалостнее сжимающие хрупкое тело.       И запах гари, тесно переплетаясь с металлическим привкусом крови и неповторимым, жутко пугающим и жутко очаровывающим ароматом грязной похоти, въедается в подсознание Харлинн, выжигает ее до основания. - А ты скучала, м-м-м? – Джокер ухмыляется, и его безумная улыбка, больше похожая на оскал – словно грубый шрам, криво разбивающий белое лицо.       Доктор Квиннзель пытается дышать, но пальцы на ее горле сжимаются еще сильнее и все, что ей удается выдавить – только невнятное «угу». Это заставляет Джокера рассмеяться в голос, и с каждой новой секундой его смех кажется все более зловещим, этот смех, подобно аромату истинного хаоса, разрушает последние романтические грезы глупой девчонки.       Она так неистово, так самоотверженно пыталась спасти его, что и не заметила, как он ее разрушил. Сломал, переломил, словно щепку, безжалостно воспользовался ею, чтобы сбежать из гребаного Аркхэма, но… Тогда почему он все еще здесь, а она все еще жива?       Харлинн вглядывается в ледяные глаза, которые, как ей кажется, почти светятся в темноте, а Джокер, с его мертвенно-бледным лицом, измазанным в крови, совсем перестает напоминать человека. Безумец ухмыляется, скалится, будто голодный хищник, желающий разорвать свою добычу острыми клыками, И Харлинн несдержанно вздрагивает, в секунду, а цепкая рука в срывает с нее чертов больничный халат. - Мы больше не играем в нормальных, доктор, разве ты забыла? Мы больные, насквозь больные, чокнутые, ты и я… - Шепот, горячий и безумный, перемешивается с приглушенным, зловещим рычанием и хриплым смехом, а Харлинн снова дрожит, когда Джокер бесцеремонно и грубо разрывает на ней абсурдно короткую юбку. По швам.       Честно признаться, маленькая мисс Квиннзель никогда не отличалась целомудрием, но так нагло, так болезненно и совсем бесчеловечно с ней не поступал ни один мужчина.       Бледные, длинные и чертовски сильные пальцы Джокера оставляют на нежной коже Харлинн синяки, грубые отметины, а ядовитый, отравляющий, заражающий и насквозь безумный смех прожигает ее подсознание, подобно серной кислоте. Сумасшедший хохот подменяет прежде елейный, почти нежный голос Джокера на рычание, а завораживающую обольстительность – на истинное, неподдельное безумие. Харлинн очень больно. Она ведь такая изнеженная, так сильно привыкшая, что прошлые партнеры доставляли ей удовольствие лаской, страстью, но грубость и боль – это совсем другое. Иной уровень удовольствий, иной уровень привязанности, к которому она еще не успела привыкнуть.       Харлинн чертовски больно, и она тянет руку, чтобы коснуться бледного лица, как делала это раньше, когда охрана покидала кабинет, и доктор оставалась наедине со своим пациентом. Но тогда руки Джокера были скованны, а ее – нет. Теперь же карты перевернулись обратной стороной. - О, нет-нет-нет, Тыковка, не смей делать того, чего я тебе еще не позволил. – До абсурда нежный голос никак не вяжется с резким захватом, заставляющим Харлинн зашипеть от боли, а ее рука мгновенно оказывается прижатой к стене, чуть выше головы. И Харлинн все еще безумно больно, а Джокеру – чертовски смешно.       Под халатом только легкая блузка, тончайшая, полупрозрачная ткань которой рвется во мгновение, и теперь Харлинн, прежде без всяких моральных принципов спокойно разгуливающая по городу в слишком откровенных нарядах, вдруг чувствует себя уязвимой, словно глупая, неопытная девственница, оказавшаяся в руках сумасшедшего насильника.       Квиннзель несдержанно и громко вскрикивает от боли, когда острые зубы впиваются в нежную кожу у изгиба шеи, Харлинн шипит, как дикая кошка, когда холодные руки нагло и своенравно хватают ее бедра, отрывают от пола и сильнее прижимают к бетонной стене. Что это? Кровь? Она видит собственную кровь на губах Джокера и ей вновь становится страшно и больно, больно и страшно, и доктор Квиннзель хочет бежать, на этот раз – к выходу, прочь, прочь, прочь из этого океана безумия, но… Харлинн, глупая девчонка, собственноручно сожгла свое прошлое до основания, а ее настоящее, ее будущее – все еще горят, вместе с Аркхэмом, полыхают в адском пламени, безвозвратно исчезают, стекая кровью по обнаженной груди. - Больно? – Безумная ухмылка вновь рассекает бледное лицо, и доктор Квиннзель вздрагивает, когда маленькие кружевные трусики оказываются где-то на уровне коленок, а Джокер – оказывается чертовски близко. Дышит ей в губы, ухмыляется. Ублюдок. Сломал ее чертову жалкую жизнь, растоптал, уничтожил, а теперь хохочет над ней, как над идиоткой, мол, сама виновата? Чертов псих! - Мне больно! – Харлинн кричит, прекрасно зная, что никто не услышит ее в этом аду, никто, кроме Дьявола, от прикосновений которого внутри нее взрываются сотни ядерных бомб. – Мне больно, твою мать! – Пищит, ругается, бьется в истерике и пытается вырваться, желая вернуть свою прежнюю жизнь с мягкой постелью, цветами и шоколадом, с парнем на пару-тройку ночей, Харлинн все еще пытается казаться приличной, снова, снова, снова обманывая саму себя.       Харлинн Квиннзель бьет Джокера крошечными кулачками в грудь, но вызывает у психопата только безумный, оглушительный смех. - Чертов псих! – Харлинн срывается, кричит навзрыд, успевая отвесить Джокеру хлесткую пощечину.       На бледной скуле загорается красное пятно и дикий хохот обрывается пугающе внезапно. - Псих? Только я один здесь псих? Ты серьезно, Тыковка? – Щурится, скалится, приближаясь вплотную, и Харлинн снова дрожит, чувствуя жуткое, неконтролируемое возбуждение, когда бедра Джокера прижимаются к ее бедрам.       Естественно, смех возобновляется снова, но Харлинн почти не слышит его, когда, спустя мгновение, Джокер резко входит в нее, вставляет до упора, заставляя малышку Харли закричать. Ей чертовски больно, ему – безумно смешно.       И руки грубо сжимают бедра, легко поднимают Харлинн выше, крепко удерживают, не давая ей ни единого шанса отбиться или сбежать. Никогда. - Мистер Джей, мне больно! – Харлинн снова кричит, почти плачет, сама не понимая, почему, ведь разве не этой чертовой безумной любви она хотела? Разве не этот до дрожи болезненный, безумный темп, заставляющий ее кричать?       А Джокеру только и нужно, что ее боль. Боль безумно возбуждает, так же, как и каждое ее слово, каждый крик, каждая мольба, но… Умолять эта сука должна совсем о другом. - Мистер Джей!       Неконтролируемые слезы размывают косметику, черными дорожками бегут по горящим щекам, Харлинн оставляет попытки отбиться, ей, наконец, хватает ума осознать, что так будет только больнее. Джокер снова входит в нее до предела, чувствует, как хрупкое тело его игрушки горит изнутри и снаружи, Джокер ускоряет обрывистые движения, каждое – все больнее и грубее предыдущего, Джокер заставляет свою малышку Харли сбиваться на крик, и блондинка кричит, что есть силы. Так нужно, это необходимо. Ведь Харли должна сгореть дотла, чтобы стать свободной от любых оков. От морали и принципов, от глупых предубеждений, от бессмысленного стеснения, от страха перед болью, перед безумием, перед глубиной и перед смертью. Его малышка Харли Квинн должна выгореть до основания, чтобы стать Королевой Безумия.       Харлинн задыхается, крики нещадно царапают горло, губы сохнут и ноги сводят судороги, а внутри словно бушует пламя. Наглые, грубые, резкие толчки, один за другим, бесконечно, каждый раз – ее стон, вскрик, и холодные губы, скользящие по нежным, совсем еще не испещренным отметинами ключицам, заставляют Харлинн дрожать, смешивая в разрушенном подсознании боль и удовольствие. Совсем скоро она научится, совсем скоро привыкнет, а сейчас… Сейчас эта сука должна просить. Ведь она, глупая, глупая кукла, не имеет права жаловаться на боль, она должна, обязана сделать боль своим тотемом, своим самым безумным, самым сладким кайфом. Должна выжечь себя до пустоты, чтобы наполниться безумием до краев.       Джокер снова ускоряет темп, он чувствует малышку Харли, словно знает эту глупую девчонку всю жизнь, он снова вставляет ей до основания, безумно ухмыляется, ощущая, что его игрушка, его чертовски сексуальная доктор Квиннзель совсем скоро кончит, но нет, не сейчас, еще нет. Еще не заслужила. Он еще не насладился ею полностью.       Мистер Джей грубо прерывается, отпускает напряженные бедра, и Харли летит на пол, едва успевая встать, но чертов каблук ломается, а дрожащие ноги нихрена не держат. Холодные руки подхватывают ее под живот, Джокер безжалостно разворачивает девчонку к себе спиной, бесцеремонно впечатывая щекой в стену и с силой раздвигая стройные, все еще так же дрожащие ноги.       Квиннзель вжимается сбитыми в кровь локтями в стену, и ей вдруг кажется, что бетон вот-вот потрескается от ее натиска, когда очередной безумный крик вырывается из ее груди вместе со стоном, крепкие руки бесцеремонно хватаются за бедра, и Джокер грубым, несдержанным рывком, снова входит в нее. - Мистер Джей! – Голова неистово кружится, и Харлинн снова срывается на крик, а Джокер с силой хватает ее за волосы левой рукой, не позволяя нагибаться достаточно сильно, но заставляя почти неестественно выгнуть спину.       К счастью, прошлое гимнастки позволяет телу Харлинн и не такие изгибы, она повинуется Джокеру и продолжает кричать, чувствуя во рту горький привкус собственной косметики. Дрожь снова одолевает малышку Харли и ей все еще безумно трудно стоять на ногах, а Джокер, крепко впиваясь пальцами правой в ее бедро, левой так же безжалостно тянет за волосы, снова и снова толкая Харли бедрами, снова и снова заставляя несдержанные стоны срываться с ее губ. Нет, нет-нет-нет, она должна просить, должна умолять!       Джей чуть замедляет темп, издевается над малышкой Харли, чуть наклоняется, целуя изгиб ее шеи, оставляя темные следы засосов на хрупких плечах, на лопатках, а Квиннзель, совсем потонув в безумии, дрожит, будто в агонии, и каждый миллиметр ее тела хочет только одного, каждая чертова мысль в ее подсознании сводится только к одному. Харлинн Квиннзель хочет еще. Хочет боль, много боли, хочет так же грубо, и к черту эту притворную нежность, к черту даже поцелуи, это ведь не для нее, не для них, не для безумных Короля и Королевы Готэма. - Пудинг! Я хочу еще! – Теперь, дрожащая и разгоряченная, доктор Квиннзель перестает быть собой, дикое желание и грязная похоть напрочь сжигают в ней все предрассудки, всю чертову мораль. Сжигают маску, сжигают Харлинн, испепеляют до белых костей. И остается только Харли, безумная Харли Квинн. – Пожалуйста, Пудинг, прошу тебя! - Почти плачет, все так же вжимаясь локтями в стену, и Джокер самодовольно ухмыляется, как и всегда, добившись своего. Она умоляет. Его глупая куколка хочет еще. И он даст ей гораздо больше. Он утопит ее в безумии.       Харли готова разрыдаться от переизбытка эмоций, она вдруг неистово желает вмазать своему Пудингу, что есть силы, когда Джокер грубо разворачивает ее к себе лицом и отпускает. Харли хочется топать ногами, вопить, как глупый ребенок, не получивший свою тонну гребаных конфет. Она готова просить еще и еще, сделать все, что угодно, ради этих ощущений, она готова умолять, совсем забив на то, что от таких «конфет» чертовски легко подохнуть. Мгновение кажется ей вечностью, сердце бешено колотится, стремясь выломать ребра, но вечности же нет, и эта секунда заканчивается, а Джокер, безумно ухмыляясь, тянет малышку на себя, падая на узкую больничную койку. - Пудинг! – Харли пищит, визжит, Харли вдруг сносит крышу и она, совсем позабыв о дрожи, о сломанных каблуках и разрушенной жизни, бросается на Джокера, безумно хохочет в окровавленные губы, снова задыхается, перебивая крик поцелуем, и Джей снова входит в нее до упора.       Безумная Королева смеется навзрыд, откидывает волосы назад, позволяя им свободно струиться по испещренной синяками спине, упирается ладошками в бледную грудь и выгибает спину. Сама задает сумасшедший темп, снова срывается на крик, выгибается еще сильнее, настолько, насколько позволяет изящное тело, выгибается еще и еще, почти до хруста костей, чувствуя, как ледяные пальцы болезненно впиваются в бедра…       Аркхэм продолжает гореть, и сотни тел все так же бездвижно разбросаны в узких коридорах, а стон Харли, перемешанный с безумным смехом Джокера, разрушает последние стены, те, что так и не смогла воздвигнуть глупая Харлинн Квиннзель. К черту стены, к черту мораль и правила, к черту гребаный Аркхэм!       Обессилев, Харли падает рядом с Джокером, сворачивается в клубок, как крошечный котенок, дрожит, сбивчиво мурлычет что-то себе под нос, а где-то южном крыле лечебницы рушатся потолки. - Нам нужно убираться отсюда, Тыковка, готова? – Джей довольно ухмыляется, запуская пальцы в мягкие растрепанные волосы, и Харли уверенно кивает, смеется, изящно поднимаясь с чертовой больничной койки и потянув Джокера за собой.       Стены рушатся и в восточном крыле, а Харли все еще помнит, что единственный выход – в северном. К черту Аркхэм, пусть сгорит дотла! К черту жалость, милосердие, сострадание! К черту все и всех, кроме Короля и Королевы Готэма, к черту все, кроме Хаоса и Безумия! К черту оковы.       Бесконечное небо чернеет от копоти и дыма, звезд совсем не видно. Да и плевать на них! Харли Квинн хохочет, как сумасшедшая, прижимается затылком к груди Джокера и наблюдает, как рушатся перекрытия проклятой лечебницы. Небесно-голубые глаза, кажется, тоже насквозь пропитались чернотой, Королева завороженно глядит, как пламя поглощает ее прошлое и будущее, оставляя только здесь и сейчас. Так будет всегда. И ничего ей не жалко. Никого не жалко.       Харли чувствует горячее дыхание прямо над ухом и клятвенно обещает самой себе, что никто, никогда и ни за что не посмеет нацепить на нее оковы. Конечно, никто, кроме Джокера.