It's getting dark

Темнеет… Слышишь колыбели песнь? /It’s getting dark/ Темнота окружает… Не пускай его внутрь… /It’s getting darker now/ Ты видишь лишь тьму… Ничего не осталось…

      Много ли осталось у мастера-вора? Много ли у него было? Темнота, окружающая с рождения, ставшая его убежищем в мире, отравленном мглою. Темнота – единственное, что всегда оставалось. Темнота – единственное, что и было.       Сочится меж пальцев – чёрная туманная прохлада, когда они – изящные играют с тонкой нитью, продетой сквозь металлический отблеск маленького круга, подбрасывая его, ловя черными кончиками, крутя, перекатывая, снова вверх…       Мелодия ветра, сквозь щели камня и гниющих досок, слышится колыбельной в вечной непроглядности ночной смердящей завесы, что рассеяна жжением свеч, огоньки которых будто танцуют под эту мелодию-звуки единственной колыбельной, что он когда-либо слышал.       Темнеет… Лишь он и различает эти оттенки тьмы в часовой башне, ставшей его прибежищем. Пальцы скользят по прохладной гладкости стекла, открывающего вид на бордовый бархат подложки-дна деревянной коробочки-витрины, демонстрирующей всю прелесть ценнейших трофеев, некогда им собранных. Это некий ритуал: начать с крайних левых, бросая взгляд на кольца Серенди, лишь взгляд, не более, ведь они не волнуют естество так сильно, как броши Кастинетов – чарующие, прекрасные, искусно созданные умелым мастером броши-бабочки – любимицы его коллекции; далее наставления Уайтридж, что хороши лишь тем, что радуют его воровскую натуру полнотой собранной коллекции; скольжение пальцев, пред глазами цветы вечности – сверкающее золото брошей, инкрустированных радужными каменьями, где каждый – символ чувства или состояния человека, олицетворение его духовности или нависающего острия пороков; другой стенд – кольца, память о мёртвых, значение каждого в названии, искривлённая линия в полунамёке на улыбку, при прочтении гравировки на внутренней стороне чёрно-золотого круга кольца, сделанного в память о хвастуне – бедный Виктор!; пальцы по стеклу, за которым видятся бренные оковы – браслеты-змеи, каждый со своей историей трагичной, но скорее нелепой кончины супругов леди, некогда носящих эти украшения; быстрый взгляд на каждую из картин, изображающих антропоморфных существ, порождённых чьей-то бурной фантазией, пугающих своей схожестью с людьми, а может и вовсе изображающих людей во всей их низости, приближённости к существам менее разумным; ладонями на мемориальные доски – пересчитать их количество – каждая, как знак, отметка о полностью исследованной локации в городе, словно напоминание о его достижениях, напоминание о том, что в городе не осталось и уголка, в котором он бы ни побывал; и, наконец, проверить сохранность уникальной добычи, слишком памятной и дорогой, во всех смыслах этого слова, огладив каждую из восьми вещей пальцами, покрутив в руках, оценив горящим взглядом, чтобы затем перейти к других трофеям – вещам-игрушкам-безделушкам, как угодно – памяти об успешно совершённом.       Свет луны в окне, не преломлённый ничем, кажущийся холодным, но для него никогда не бывший таким, лишь слепящий глаза. Свет – проповедник чистоты, открывающий тайну его присутствия людям. Тьма – утайница, лукавая и скрытная – помощница, скрывающая его от света.       Росчерк пальцев в воздухе, что скроются в недрах мягкой сумки, мгновение, и на свет будет выставлена древняя резная фигурка – последний недостающий элемент в его коллекции. Взгляд по её изгибам, падает ниже, цепляясь за таблички, движение руки, застывшей над ними, когда мысль, яркая и осознанная, вспышкой мелькает в голове, ослепляя скрытой в ней удушающей реальностью.       Это всё… В этом городе больше ничего для него не осталось... Душно, будет нечем дышать. Темнота не спасает. Больше ничего для него нет. Дальше он бесполезен. Воровство – его призвание. Чернорукий мастер. В этом вся его жизнь. Но когда нечего воровать – жизнь затухает, как пламя свеч в башне.       Темнеет. Ни одного отблеска ценных металлов. Чернеет. Всё поражено мглою.       Перед глазами мелькает свет Примали, запечатлённый в момент, когда в нём исчезла Эрин.       // «– Гаррет! Гаррет! Я падаю! Коготь… Дай мне коготь!»       Коготь… Рано, он должен соединить осколки, высосать свет Примали из тела Эрин, в страхе надрывно кричащей, просящей, умоляющей его дать ей коготь.       Ещё немного… Дотянуться до книги… Вспышка, слепящая глаза… Ладошка – скользкая из-за дождя – не удержать рукой.       – Неееет!       Коготь, летящий к падающей девушке. Свет Примали оглушает… //       Он очнётся с взошедшим солнцем, впервые за столько лет, осветившим его, сокрытую в тугих сложных одеяниях, фигуру. Коготь и мокрые следы босых нос – то, что оставила ему Эрин. Их встреча больше не могла произойти, но главное, что Эрин выжила. Он не знал, где она и что с ней сейчас происходит. Оно, наверное, и к лучшему.       Этот город слишком тесен для них обоих.       А после – ни следа Примали в его жизни, ушедшей из глаз. Взамен этого видения, возникающие в его голове в моменты, когда редкие лучи солнца выжигают узор на его веках.       Это сон, всего лишь, но сон, манящий своей неизведанной для Гаррета реальностью. В этом сне – просторы города, слишком светлого для него, но населённого людьми и механизмами, истории которых он бы непременно украл. Желание и зуд в пальцах при взгляде на всё великолепие неизвестных конструкций. Желание, что не будет утолено. Этот город – иллюзия, мираж, порождённый его фантазией.       Город, так похожий на его собственный, но полностью преображённый чем-то, что люди называют индустриализацией. Это слово – неиспытанное, странное, жжётся на языке, отдаёт горечью и маслом, но оставляет после лёгкую кислинку предвкушения.       Помимо картины облика города его сон наполнен звуками.       Ему слышится движение шестерней, прокручивающихся с натугой, но работающих беспрекословно в отлаженных механизмах, на которых держится этот удивительный город. Ему слышатся звуки похожие на удары молний – трещащие и искрящиеся. Слышится движение воздуха, гоняемого огромными мехами, что сжимаются под силой неведомого устройства. Все эти звуки – дыхание города, свидетельство его искусственной жизни. Но Гаррет знает, чувствует, что в этом городе должны быть и живые люди. И спустя некоторое время он слышит их плач – какофонией сливающийся с жужжанием мух и звуками исторгающегося нутра. Это одна сторона города. Есть и другая – та, с которой льются звуки музыки и звона бокалов, лживого смеха аристократов и причитаний слуг. Это то, что слышится всегда. Но иногда, в своём сне Гаррет не слышит мелодию колыбельной, лишь протяжный вой животного – громадного, поистине исполинского, судя по глубине издаваемого звука, вой, полный боли от испытываемых мук – предсмертный вой, раскатами проходящий по округе, сбивающий и сдавливающий внутренности. Это до того реально, что просыпаясь, он испытывает тянущую боль в груди.       Но Гаррету всё равно нравится этот сон. Однако невозможность его реальности ржавым гвоздём с каждым днём все больше и больше входит в голову, отдаваясь ноющей болью.       Гаррет всегда спал лишь днём. Гаррету хочется теперь спать и ночью.       Этот город лежит перед ним как на ладони, ему позволено исследовать его со всем присущим ему любопытством и прыткостью – новые места, новые трофеи. Предвкушение и желанность неизведанного – лучшие для него ощущения. Каждый уголок – тайна, скрывающая сотни блестящих мелочей, как раньше было и с его городом.       Вот только его собственный город больше не интересен ему.       Город, именуемый Дануоллом – единственное, что теперь составляет для него интерес.       Единственное, до момента, пока он не добирается до Имперской башни.       Девчушка, сидящая на троне – императрица. Мужчина, стоящий позади неё – неизвестен, скрытый завесой тёмного тумана-мглы, что становится плотнее и чернее, стоит Гаррету подобраться ближе. Девчушка, открытая свету, не интересует Гаррета. Мужчина, скрытый во тьме, вызывает жажду открытия, жажду воровства секретов его личности. Но Гаррет не может к нему подобраться.       День за днём. Попытки подойти ближе заканчиваются однажды тем, что мужчина и вовсе исчезает – миг и его нет. Гаррет лишь тогда замечает, что это место, в отличие от остального города, всегда находилось в статике. На следующий день, взобравшись в башню, Гаррет не находит там ни императрицы, ни этого мужчины – добыча, ускользнувшая от него впервые.       Желание, что ломит кости и глаза, горящие лихорадочным блеском – то, что остаётся после сна. Он должен украсть тайны этого человека – это единственное, что видится желанным и важным.       Башня теперь всегда в оживлении – жизнь, кипящая в ней, интересна лишь в первый день, когда он проводит время за поисками этого мужчины, но не находит ничего.       Ничто в городе больше не манит. Гаррет ищет, но не может найти. Он увлечён поисками настолько, что не сразу замечает тень, всюду следующую за ним. Но стоит ему обернуться, как тень исчезает – вместо неё он видит ворона, парящего над ним.       Гаррет просыпается от ощущения чужого присутствия рядом. Открывая глаза, он видит клюв ворона, голова которого склонена к нему, а лапы, упираясь в грудь, когтями раздирают одеяния, а после кожу. Ворон издаёт звук, ничем не напоминающий карканье, делает взмах крыльями и улетает в окно – Дженнифер умерла, но окно с давно выбитыми стёклами, всё также прикрыто лишь куском холщовой ткани – легко появиться, легко сбежать.       Вороны, в отличие от людей, никогда не бывают одинаковы. Глаза вора не подводят его. Гаррет понимает, что во сне он видит ворона, только что упорхнувшего от него.       Пальцы скользят по груди, собирая капельки сочащейся крови. Гаррет морщится и шипит от неприятного жжения. Интерес к городу возвращается. Этот ворон должен быть найден.       Но это оказывается невозможным. Поиски приносят лишь головную боль и разбережённый шрам на ладони. Геррет лишь криво усмехается, когда вновь озарён понимаем того, что тень следует за ним повсюду – только в реальности это тень ворона, которая при взгляде на неё, к сожалению, не приобретает силуэт мужчины из сна.       Гаррет спит, во сне продолжая поиски. Гаррет просыпается, чувствуя тяжесть ворона на своей груди, когти которого с каждым разом всё глубже входят в плоть. Гаррету не хочется думать о том, что когти однажды могут достать до его сердца.       Многими днями спустя Гаррет понимает, что ему не украсть секреты у этого мужчины. Ведь красть просто не у кого.       Ворон сидит на груди, впервые не раня.       – Скажи хотя бы твоё имя, – шёпотом, не нарушая завесы мнимой тишины.       В башне от взмахов крыльев птиц редко бывает тихо.       – Корво…       Ни движения клюва. Голос в его голове, его же устами шепчущий.       Безумие на лице Гаррета, отражённое в линии улыбки и блеске глаз. Гаррет смеётся, понимая, что возможно сходит с ума.       Гаррет не спит следующим утром. Его глаза закрыты в темноте ночи.       Беседка имперской башни, тонет в голубом мареве, когда вокруг застыл весь мир. Гаррет смотрит в яркое небо, не ослеплённый его светом. Впереди есть лишь туманная даль с парящими в небе каменными глыбами – всё словно бы зыбкое.       Чтобы проснуться – посмотри на свои руки.       Гаррет смотрит, но не просыпается. Под ногами ощущается твёрдость каменного пола. Гаррет делает шаг, другой, третий… Его взгляд натыкается на плиту, могущую быть лишь могильной. Гаррет знает, что не должен читать с неё. Но ведь это всего лишь сон.

В память о Лорде-защитнике Корво Аттано

      Это всего лишь сон, поэтому его смех не сочится удушающим безумием, хрипами сдавливающим горло, поэтому колени не разбиваются при падении на камень, поэтому пальцы не сжимают лицо до красных пятен.       Это всего лишь сон. Поэтому Гаррет лишь расправляет руки, падая с выступа.       Ветер, которого нет, не может разнести по округе не вырвавшийся крик отчаянья.       Это всего лишь сон, но Гаррету не проснуться. Его сердце в когтях ворона.

Что это за место? Место, которое ты видел, Тонущее в вечности – Бездне, Творящей твои сны.

/t's getting darker now/ Ничего и не было…